Наказание без тюрьмы
Сегодня западное общество начинает понимать, что тюрьма не должна играть роль основного института наказания, что она — весьма затратное и проблематичное средство “социальной коррекции”. Что тюрьма, похоже, — масштабный социальный эксперимент с непредсказуемыми последствиями. А может быть даже, тюрьма — это все тот же древний институт возмездия? Ведь, изолируя, тюрьма осуществляет деструкцию, она уничтожает. И тем самым общество расписывается в своей неспособности быть обществом.
Во многих странах Западной Европы (США — статья особая) сегодня пошли по естественному компромиссному пути — “открытия” тюрьмы и поиска альтернатив тюрьме. Нарушена первая тюремная заповедь — изоляции. Тюрьма становится все более прозрачной для общества, и не только в смысле знания о ее устройстве и о жизни ее обитателей. Общество получает все больше возможностей вмешиваться в жизнь тюрьмы, постепенно выводя ее из сферы закрытости, бюрократических ограничений и регламентации, включая в жизнь “местного сообщества”. Опыт скандинавских стран в реформе института тюрьмы покажется сегодня большинству из нас чем-то нереальным. Когда Нильс Кристи описывает “тюремные опыты” в Норвегии, то хочется спросить: где же тюрьма и куда же исчез преступник?
“Каждый год после Рождества довольно необычное собрание проводится где-нибудь в горах Норвегии... Собрание проводится в отеле с хорошей репутацией, продолжается три дня и две ночи, и в нем принимают участие две сотни человек.
Присутствуют представители пяти групп.
Первая: ответственные должностные лица исправительной системы, начальники тюрем, работники охраны, врачи, социальные работники, работники надзорной службы, преподаватели исправительных учреждений, судьи, сотрудники полиции.
Вторая: политики. Члены стортинга (законодательной ассамблеи), иногда министры, всегда кто-то из советников и местные политические деятели.
Третья: „либеральная оппозиция”, непрофессионалы, интересующиеся делами уголовной полиции, студенты, адвокаты, университетские преподаватели.
Четвертая: представители средств массовой информации.
Пятая: заключенные, зачастую все еще отбывающие наказание и получившие на эти дни отпуск...
Среди участников часто есть люди, отбывающие заключение за серьезные преступления: убийства, наркотики, вооруженные грабежи, шпионаж. Поздними вечерами и даже ночами можно видеть... заключенных, начальников тюрем, охранников, полицейских и представителей либеральной оппозиции, горячо обсуждающих исправительную политику в целом и условия содержания в частности...” (Кристи Нильс. Борьба с преступностью как индустрия. М., 1999, стр. 40 — 41).
Отбывающие наказание включаются в сообщество тех, кто принимает решения о наказаниях. Может быть, эта “открытая тюрьма” — шанс современного общества. Его шанс избегать эксцессов варварства.
Российский ГУЛАГ современного образца
Многие западные теоретики тюрьмы и по сей день напоминают нам о позитивной, о “социализующей” ее функции. Наверное, бытовое благополучие тюремной системы действительно способно скрывать, смягчать ее подлинное “десоциализующее” воздействие. При менее благополучных условиях скрыть варварскую подземную сущность тюрьмы не удается. Неблагополучное общество производит свое “антисообщество” опасно ускоренными темпами. Оно вообще плохо понимает, что оно делает...
Статистика еще не заставляет думать. А когда мы привычно произносим “тюремное население” (кстати, когда всех нас называют “населением” — мы тоже пропускаем это унизительное определение мимо ушей; мы не “граждане”? уже или еще?), то мысль наша, окончательно лишаясь человеческого измерения, движется по одномерной логике “общественной целесообразности”. Я вовсе не намекаю на “гуманность”. Речь идет о более существенном. О возможности превращения “населения” в “гражданское сообщество”. Состояние тюремного института — индикатор этого процесса.
Что же практикует отечественный тюремный институт? Трудно ошибиться: масштабное телесное наказание, массовую пытку. Неустанно тренируется в уничтожении. Развращает общество, работает на возврат его в унизительное нечеловеческое состояние.
“Минимум условий выживания” — для сидящих сегодня в СИЗО это мечта недостижимой высоты. Шансы вернуться из тюрьмы физически и социально полноценным практически равны нулю. И это не все. Надежда на разумную соразмерность преступления наказанию — просто смешна. У огромного числа “отбывающих срок” в наших тюрьмах нет и не может возникнуть чувства вины (а ведь именно на нем держится социальный эффект наказания). Просто потому, что криминальность стала условием выживания всего сообщества. Граница между преступным и непреступным размыта. Дозволенное и недозволенное означает совсем разное для различных социальных групп и индивидов. Разве это не признаки общественной деградации?