Только вот как бы объяснить моему оппоненту с его пониманием “природы лирики” Пушкина как “моментального” акта, что все описанное есть не “решение”, якобы придуманное мною Пушкину, а чувство, скорее даже предчувствие, поэта; не результат, грубо выведенный С. Бочаровым, а сплошной процесс? Отсюда и внимание мое к черновым вариантам — внутреннему контексту этого процесса, и к “Домику в Коломне” — его ближайшему внешнему контексту . Стихотворение с его сомненно-вопросительным финалом — только фрагмент процесса, обрыв, пауза сомнения и надежды, разрешающаяся в “Домике в Коломне”. С. Бочаров не затронул ни того, ни другого контекста, он читает мою “картину” в своих статичных координатах, отчего она — говоря его же словами о полемике К. Леонтьева с Достоевским — “лишается динамических свойств и обращается в статическую фигуру”.
Напрашивается обобщение. Для меня христианский подход к слову (к искусству; к миру; к жизни) есть подход контекстуальный (об этом я и писал в той статье, из которой С. Бочаров выбрал фрагменты для критики). Если это так, то подход, противополагаемый христианскому, есть подход внеконтекстный. Нисколько не посягая на общемировоззренческое определение позиции моего критика, я вынужден констатировать: теоретически ниспровергая то, что названо “религиозной филологией”, С. Бочаров в критической практике демонстрирует соответствующий, то есть противоположный “религиозному”, внеконтекстный метод чтения. Все показанные здесь (и оставшиеся за пределами данной редакции работы) неувязки, некорректности в прочтении, толковании, цитировании и проч. имеют один источник: мой оппонент игнорирует то, что игнорированию не подлежит, а главное, не поддается; дыша в воде, как на воздухе, начинаешь захлебываться. Там, где С. Бочаров видит у Пушкина “мгновение”, на самом деле гигантский контекст, из которого я и исхожу: черновые варианты — стихотворение — “Домик в Коломне” — болдинская осень — весь путь Пушкина — наконец, сама жизнь, история, с ее непостижными уму “проклятыми” вопросами, которые никаким “объемом” не ухватишь, “объектом” изучения не сделаешь, которые “изучаются” только в переживании их, в сопереживании с поэтом, и не в парении интеллекта, а ползком по собственному пути. Это такой контекст, такой “объем”, в который мы сами вписаны, и там нет “объектов”, сплошная субъектность, все связано с нами, связано сплошь: как в чеховском “Студенте” сидящие ночью у костра связаны с тем, что было у другого костра две тысячи лет назад.
Необыкновенно важная формулировка проблемы контекста в ее абсолютном филологическом плане содержится в книге “Сюжеты русской литературы”. Это слова М. М. Бахтина про собственную его книгу о Достоевском: “Это все в имманентном кругу литературоведения, а должен быть выход к мирам иным”.