А мы из того и бьемся (XI, 164).
“Да, так мы не думали. Мы читали и перечитывали эти страницы „Бедных людей” и думали, что же это такое? Потому что предчувствовали. Потому что не верили скромности этого эпизода — его общеизвестности, его зачитанности не верили. И набрели на других страницах романа на стыд, „примером сказать, девический”. И — открылось: горизонт открылся. Оказалось: эпизод с горизонтом, вот с таким горизонтом. Верно ли открылось, так ли? — пусть читатель судит. Мы же лишь растерянно повторяем вместе с героем битовского рассказа: а это, оказывается, вот что”.
Это удивительное, почти до детскости простодушное, радостно-изумленное (вроде “Ай да Пушкин, ай да сукин сын!”) и в то же время щемящее признание — финал самой, может быть, вдохновенной из составивших книгу “Сюжеты русской литературы” статей: “Холод, стыд и свобода”; она же — одна из выдающихся работ современного литературоведения также и по своей, не побоюсь сухого слова, дельности.
Посвящена статья тому эпизоду романа Достоевского, “где автор заставил своего бедного героя читать подряд „Станционного смотрителя” и „Шинель” и высказываться об этих произведениях”; “прочтение этого эпизода можно уподобить расщеплению ядра с высвобождением неподозревавшейся смысловой энергии”, — пишет С. Бочаров, и оно приводит его в сферы, где мерцает “нечто вроде глубинного мифа русской литературы”, в котором в свою очередь скрыты “очертания иного — общечеловеческого вечного мифа”. Тем самым работа эта открывает большие возможности для изучения как раз того духовного и ментального “своеобразия русской литературы”, о котором говорилось выше, на первых моих страницах.
Здесь не место, по жанру, рассыпаться в восхищениях, разбирая или просто пересказывая ход аналитической мысли в этом шедевре моего супостата; придется, в нарушение известного правила критики, сказать не только (может быть, и не столько) о том, что есть в статье, но и о том, чего в ней нет; это имеет отношение к нашей теме.
“Холод, стыд и свобода” — завидное название. Красота — форма истины, когда красота неподдельна: название содержит в себе некоторые истинные “параметры”, атрибуты, условия той “русской духовности”, что воплотилась в русской культуре, в нашем случае — литературной классике.
Я не пеняю автору статьи на отсутствие разработки всего экзистенциально-национально-религиозного массива темы, обозначившейся у него этими понятиями: цель у автора своя. Его тема локальнее и филологичнее: он рассматривает — отталкиваясь от названного эпизода “Бедных людей” — “миф русской литературы, творимый литературой нового века”, о Пушкине как “потерянном рае” русской литературы, об искусительной, “отрицательной”, “дьявольской” роли Гоголя в ней и “восстановительной” — с помощью Гоголя же, читаемого Макаром Девушкиным, — роли Достоевского. “Гоголевское „отрицание”, — пишет С. Бочаров, — с последующим „восстановлением” Достоевского в телеологии русской литературы образовало ее магистральный путь”. Рассмотрение это складывается в сложный, тонкий и захватывающий сюжет, разворачивающийся на фоне и в координатах “родоначального в Священной истории человечества события грехопадения”.
Это событие, пишет С. Бочаров, в “философской ситуации” начала века, когда возникла задача “понять смысл русской литературы во вселенском религиозно-мифологическом горизонте”, обрело “неожиданную актуализацию ... особенно облюбовал его Розанов, отличавшийся чуткостью к ветхозаветным темам”.
Я нарочно здесь кое-что выделил курсивом, чтобы подчеркнуть некоторую странность в выражениях автора и некоторую свою растерянность. “Неожиданная актуализация”, “облюбовал” — так вчуже можно было бы сказать о какой-нибудь экзотической диковине (“ретро”, выражаясь по-нынешнему), давно утратившей смысл и назначение, а вот вдруг явившейся из забвения и даже кому-то особо полюбившейся. Между тем речь идет не о чем-нибудь — о событии грехопадения . Надо сказать, автор статьи немало делает для того, чтобы у читателя создалось впечатление, что это событие, его роль в истории и культуре, — для самого автора вещь едва ли не новооткрытая — и, как оказалось, очень любопытная. Оказалось: “...в событии грехопадения, говорит современный истолкователь , были заложены вообще истоки ситуации, в которую поставлен человек на земле”. Оказалось: “Живая душа человека раздвоена по вертикали и, действуя в реальной жизни по назначениям нефеш, человек способен обозревать себя „глазами” нешама, судить себя с высшей точки зрения в себе, испытывать муки совести и стыда за себя, переживать идеал и каяться сам перед собою”, — это тоже объясняет “современный истолкователь”, на которого С. Бочаров ссылается словно на новейший источник, “на все проливающий свет”.