Он помолчал.
— Кстати, вы видели по дороге в Дрезден?..
— Да, — сказал он и поднял согнутую в кисти руку — изобразил подвесную дорогу с железными ковшами, в которых везли над полями урановую руду ГДР (скорее всего для отправки в СССР). — Мы же их защищаем.
Я в свою очередь тоже глубокомысленно кивнул.
— А пойдемте ко мне, у меня есть коньяк! — предложил он.
“Начинается!..” Холодок пролетел по моей коже. Я улыбнулся:
— А почему нет?..
Номер у него, к моему удивлению, был такой же, как у меня. И никаких особых телефонов на столе — обычный, гостиничный.
— Илья Лазарев, — протянул он мне руку. — Илья Петрович.
Я медленно назвал себя, он криво ухмыльнулся.
— Знаю. — Налил мне и себе по полстакана коньяка. — За наше безнадежное счастье.
Я выпил, с легким страхом раздумывая, что означает его таинственный тост.
— Назло врагам, — чтобы все же уточнить свою позицию, буркнул я.
— А-а, мой родной!.. — пропел Илья, наливая еще в стаканы. — В том-то и вся беда... — Он не договорил и, лишь убедившись, что я смотрю на него внимательно, ручкой мелко написал на листке бумаги, что лежал у телефона: “Нету никаких врагов. И скоро это станет очевидно”. — В том-то и беда... — повторил он, скорее всего для подслушивающих здесь служб. — ...что они нас не слышат! Враги, я имею в виду!
— Но мы их одолеем! — включился я в его игру — и все-таки (а вдруг он сам тоже записывает на магнитофон?) оттеняя свою патриотическую позицию.
Илья иронически скривил козью мордашку свою: долил остатки.
— Разумеется. — Потянувшись, громко включил радио. Грянула музыка — Бетховен, финал Пятой симфонии. И прокричал мне почти в ухо: — Скоро все это рухнет.
Сделать глупое лицо? Зачем он меня провоцирует?
Понимая, что трушу, он продолжал:
— Тебе не надоела вся эта фигня? Мечта народов, коммунизм, фуизм... Сидим как в консервной банке, только Москва живет более-менее, а страна бедствует... Все заврались, и все всё понимают... Я знаю три языка, иногда думаю: да пошли вы все... вот сейчас встану и уйду, шагая через заборы Европы... Ты стихи Рембо “Пьяный корабль” помнишь?
Я отрицательно покачал головой, с ужасом думая, чего он от меня потребует завтра, в России, когда вспомнит, что мне тут говорил.
— Не путать с Р б ембо, ха-ха!..
Слишком долго я плакал! Как юность горька мне,
Как луна беспощадна, как солнце черно!
Пусть мой киль разобьет о подводные камни,
Захлебнуться бы, лечь на песчаное дно!
Ну а если Европа, то пусть она будет,
Как озябшая лужа, грязна и мелка...
Он читал, и слезы текли по его темному лицу. Может быть, он искренен? И знает чего-то, чего я не знаю? Но что от меня-то он хочет? Или просто хороший актер, талантливый провокатор?
Надоела мне зыбь этой медленной влаги,
Паруса караванов, бездомные дни,
Надоели торговые чванные флаги
И на катор-ржных стр-рашных понтонах огни!
Он замолчал, откинулся в кресле, закрыв глаза и оскалясь.
— Да-а... — пробормотал я. — Хорошие стихи.
— Да при чем тут!.. — простонал мой собеседник. — Жизнь проходит впустую! Мечтал стать дипломатом — попал в контору... и это надолго. Уйти? Прямо сейчас? — Он вдруг вспыхнул глазами (иначе не могу сказать), схватил меня за руку: — Вот ты, геолог... человек полезного дела... скажи! Я сделаю, как ты скажешь! Всей этой муре собачьей еще лет десять вариться... Мне тридцать. Сидеть как в тюрьме, ждать свободы — или сейчас? — Он кивнул за окно.
— Но они же... — Я не договорил.
— Эти?! — Он прекрасно понял мой недоговоренный вопрос. — Тут же выдадут. А я — сюда... — Он мотнул головой, как я догадался, в сторону Берлинской стены. Мы пару раз проезжали мимо этой серой, высокой, обвитой колючей проволокой стены. — Я знаю, как это делается. — И забормотал страстно, брызгая слюной, вскочив и показывая на ноги: — Там поставлены автоматические пулеметы — если пересечешь линию фотоэлемента, стреляют вот сюда... — Он показал на живот. — Почему и дети недавно погибли... пулями размозжило головы. — А я... я подойду на ходулях — и прыг!.. Ну, расшибусь немного... Но зато хера вам!.. — Он отпер чемодан, достал еще бутылку коньяка.