Здесь я хотел бы сделать небольшое отступление. Один мой случайный знакомый как-то сказал: «А-а-а, Гуревич! Это тот, который придумал ментальность?» Так вот, указанное понятие возникло еще до рождения нашего ученого, а историками французской исторической Школы «Анналов», приверженцем которой является Гуревич, начало применяться, когда этот большой ученый был еще маленьким ребенком. Более того, в первом издании «Категорий…» слово «ментальность» не упомянуто ни разу. Это не означает, что он вообще не пользуется этим термином, но я не могу забыть, как на одном заседании Арон Яковлевич, обращаясь к коллегам, почти не шутя провозгласил: «Отрекаюсь от ментальности!» Полагаю, Гуревича раздражает то, что это слово из сугубо научных писаний выплеснулось на страницы газет, употребляется политиками и журналистами, превратилось в расхожее публицистическое клише, а значит, обращаться с ним следует не без опаски.
На деле Гуревич солидаризируется с таким пониманием ментальности, которое предложил известный французский историк Жак Ле Гофф: «Ментальность — это то, что было общего в сознании Цезаря и любого воина в его легионах, в сознании Людовика Святого и любого крестьянина в его владениях, в сознании Колумба и любого матроса на его каравеллах». Это некий общий багаж сознания людей той или иной эпохи.
При этом историк в разных своих работах подходит к ментальности (нередко он предпочитает употреблять термины «картина мира», «модель мира») по-разному. Во втором томе «Избранных трудов», как уже говорилось, под одной обложкой объединены две работы: упомянутые «Категории…» и «Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства». Вторая есть как бы развитие первой. В «Категориях…» набросана картина средневекового сознания в целом, в «Средневековом мире» описана культура, в основном, бесписьменных слоев общества (этой теме — «демократизация истории» — посвящены работы из предполагаемого третьего тома).
Одна из глав «Средневекового мира» вызвала сенсацию в научных и не только научных кругах — «Ведьма в деревне и пред судом». Именно там Гуревич высказал положение о том, что «охота на ведьм» есть феномен никак не «мрачного» Средневековья, а «прогрессивных» Возрождения и Просвещения. Нет, за этим не кроется желание вымазать черной краской «светлые» эпохи. Просто показано, что все в истории достигается ценой потери. Распад цельного мифо-магического «народного» сознания под напором культурных и интеллектуальных перемен, но до возникновения современного новонаучного мышления, кризис социальных и политических структур в те времена, усиление социальных страхов — все это приводит к тому, что ведьма из относительно безобидной (хотя и вредоносной) фигуры под напором воззрений людей образованных оказывается в глазах большинства общества слугой Дьявола — и начинают пылать костры, к которым ведьм приговаривают не темные массы, а образованные юристы. Народная культура корчится в пламени.
В предисловии ко 2-му изданию «Категорий…» автор писал: «Один из проницательных читателей этой книги спросил автора, осознавались ли изучаемые в ней сюжеты: восприятие времени и пространства, отношение к личности, к праву, собственности и труду как проблемы людьми средневековья или же это вопросы, продиктованные историку современностью? Вне сомнения, в своеобразной форме эти темы занимали людей той эпохи, но настойчивость, с которой современный медиевист задает средневековым источникам именно эти вопросы, объясняется прежде всего их теперешней актуальностью» (2, 19). А вот что он отмечает в предисловии ко второму тому «Избранных трудов»: «Один из моих критиков, отметив универсальность рассматриваемых мною аспектов средневековой цивилизации, выразил сомнение в том, насколько они продиктованы ее спецификой; не порождены ли они некой априорной схемой, созданной историком и как бы „извне“ подсказываемой изучаемой эпохе?.. Много лет спустя после написания „Категорий“ я обратился к чтению текстов проповедей немецкого францисканца Бертольда Регенсбургского…Особенно меня поразила проповедь „О пяти талантах“ — дарах Господа, коими наделен каждый христианин (эта проповедь стала предметом анализа в одной из глав „Средневекового мира“. — Д. Х.)… Меня поразило следующее обстоятельство: перечень даров, которые он выделил в качестве наиболее существенных, почти целиком совпадает с теми категориями средневековой культуры, которые были намечены мною для ее анализа. И в рассуждении монаха XIII в., и в исследовании историка XX в. в центре внимания находятся время, богатство и собственность, социальный статус и личность. Излишне говорить о том, что интерпретация этих „талантов“ в одном случае и категорий культуры в другом совершенно различна, но то, что я наметил для изучения те самые темы, которые семью столетиями ранее вычленил для проповеди немецкий францисканец, на мой взгляд, служит доказательством правильности сделанного мной выбора, хотя выбор этот, как уже подчеркнуто выше, в немалой мере был подсказан состоянием современного общества. Интуиция не подвела» (2, 13–14).