Она вспоминала людей, сыгравших важную роль в ее жизни, и думала, что Владимир Максимович был прав — этих людей, марионеток, которых кто-то дергал сверху за нитки, и волнообразное движение нитей создавало видимость работы парки — лучше было бы заменить книгами, решительно и бесповоротно, навсегда… Книги безопасны, как меняющиеся картины природы за окном, высокие сосны вдали с общим изголовьем очерченного луной силуэта, рыбой промелькнувшая под брюхом поезда река, топкие низины с огоньками в глубинах тьмы, в свете которых Хома Брут читает Святую книгу… Здесь, в вагоне, было душно от тоски и надежд.
Надя перевела взгляд на спящего Георгия, который во сне улыбался калейдоскопическим картинкам, пробегавшим под сомкнутыми веками: ему снились лодка, стрела, облако, звезда, крест и малахитовая роза.
ВСКУЮ ПРИСКОРБНА ЕСИ, ДУШЕ МОЯ? И ВСКУЮ СМУЩАЕШИ МЯ?
Окончание. Начало см. «Новый мир», № 9 с. г.
* * *
Зной. Сады. Белёны хатки.
В небе вечном облака,
словно новые заплатки
на линялые бока.
Южнорусская равнина,
южнорусская печаль:
нет ни гомона, ни дыма,
ни вола, ни пилигрима —
только выжженная даль.
Все летит, пылит дорога
без начала, без конца
от порога до порога,
мимо пашни, мимо Бога,
мимо милого лица…
* * *
Что ты плачешь, косы расплетая
млечные?
Солонее слез волна крутая,
вечная.
Что влечешься в зыбь горизонталей
осиянную?
Не избудешь там свои печали
покаянные.
Берег спящий волны не разбудят
белопенные.
Ты уйдешь, а в мире все пребудет
неизменное.
Даже тот, который сердце ранил
безутешное,
с радостью проснется утром ранним
безмятежною…
Сновидение
В. Н. Соколову.
…И жутко мне было одной на краю,
когда собирались по душу мою,
звеня ледяными крылами.
И жизнь, что сияла мгновенье назад,
земная, родная, скатилась в закат —
в живое библейское пламя.
И время вернулось в излучину лет,
и бренный язык мой нарушил запрет
на Слово, что было в начале.
И звездного неба коснулась рука,
и даже душа моя стала легка
в своей неизбывной печали.
Но память туманом стояла в глазах,
и я не желала в небесных лугах
свободно витать с облаками.
И плакала горько о бедной земле,
сказать о которой дозволено мне,
но мертвыми только устами.
* * *
Мне голос твой снится и снится,
как будто хрустальные спицы
все нижут петлю на петлю,
которые свыше предела
сжимают безвольное тело —
я обморок этот люблю.
Когда ж от петушьего ора
все сны разбежались, как воры,
застигнутые врасплох,
то в мире и места не стало,
где б не влекло, не шептало
голосом вспугнутых снов…
* * *
В библейском небе только сны и птицы
летают невозбранно,
и ты, душа, смиренной голубицей,
звездами осиянна,
лети, лети от площадей кипучих,
сквозь торг и скорый суд,
за тот предел, где пламенеют тучи
и ветры гнезда вьют…
Мы все уйдем из суеты во славу
грядущих дней,
чтоб укрепить небесную державу
душой своей.