“Огонек”, “Отечественные записки”, “Подъем”, “ПОЛИТ.РУ”, “Посев”,
“Русский Базар”, “Русский Журнал”, “Складчина”, “Собеседник”,
“Спецназ России”, “Топос”, “Труд”, “Toronto Slavic Quarterly”, “Урал”
А был ли “Серебряный век”? — “Московский литератор”. Газета Московской городской организации СП России. Основана в 1958 году. Главный редактор Иван Голубничий. 2003, № 11, 12, июнь.
Материалы конференции, организованной МГО СП России и кафедрой теории и литературной критики Литературного института (Москва, 23 мая): Владимир Гусев, Иван Голубничий, Юрий Баранов, Сергей Казначеев, Михаил Шаповалов и др. “<…> не только сам Владимир Набоков бежал из тогдашней жизни, но и сама жизнь выталкивала его как „иностранца”. Своими самыми чувствительными щупальцами. Уже в 1916 году, когда поэт-Набоков находился еще в эмбриональной стадии развития, он был опознан как чужак и одним из будущих вождей советского литературного официоза, и одним из [будущих] лидеров эмигрантской литературной среды. Ни в одной из литератур, которые по-разному, но обе несомненно наследовали „серебряному веку”, для Владимира Набокова места не просматривалось уже тогда” ( Михаил Попов, “Эмиграция из „серебряного века””).
См. также: Сергей Земляной, “Провокация Серебряного века” — “Литературная газета”, 2003, № 25, 18 — 24 июня <http://www.lgz.ru>; “Петербург” Андрея Белого, революция и провокация.
Александр Агеев. Голод 80. Практическая гастроэнтерология чтения. — “Русский Журнал”, 2003, 10 июля <http://www.russ.ru/krug>
“<…> и сразу же взялся за давно отложенный первый номер „Нового мира”, где опубликован „Питомник” („большая книга рассказов”) Евгения Шкловского. Шкловского-прозаика критики практически игнорируют, и это, в общем, не загадка: трудно поверить, что коллега-критик способен за десяток лет вырасти в настоящего, не „филологического” писателя. Шкловский „пророс”, а может, это следует выразить более энергично: „сделал рывок”, и оказался в творческом поле, которое кроме него никто не возделывает. <…> Евгений Шкловский остался с нормой — и с нормой письма, опирающейся на добротный психологический реализм, и с нормой мирнотекущей, несмотря на все катаклизмы, человеческой жизни. Он оборудовал свою приватную, на отшибе от столбовой дороги, лабораторию новой, более сильной, чем у предшественников, оптикой и обнаружил давно известное, но как-то за множеством дел подзабытое: „Электрон так же неисчерпаем, как и атом”. Он обнаружил, что „нормальный” человек — не убийца, не шизофреник, не наркоман, не дебил, не бомж — существо пороговое, сохраняющее видимость стабильности невероятными ежедневными, ежечасными усилиями. В реальности эти усилия автоматизированы, в прозе Шкловского механизмы даются „в разрезе”, как на стенде, и от этого временами не по себе. <…> „Нормальный” мир чрезвычайно опасен, ближние и дальние заряжены сознательной или бессознательной агрессией, жить холодно и страшно, избежать столкновения невозможно. Ощущая это, человек строит психологические „баррикады”, сам невольно насыщаясь агрессией и порой теряя представление о „пределах необходимой обороны”. Все такие ситуации Шкловский пишет, все увеличивая и увеличивая масштаб, поскольку главная, как кажется, его задача — понять, где точка перехода, где норма выворачивается патологией. <…> В „Питомнике” мне трудно выделить какой-то один „репрезентативный” рассказ: очень ровная, очень грамотная подборка. Очень сильное „Воспитание по доктору Шпеерту”, но и „Вестник”не хуже, и „Бахтин, Эрьзя и прочие” И совершенно восхитительный вариант „менаж де труа”- рассказ „Втроем”<…> Честно сказать, только еще одного рассказчика этого уровня я сейчас знаю — это Асар Эппель: совершенно другая фактура, пафос, язык, но — драйв того же уровня”.
Нина Акифьева. “Питейные” заметки: исторический аспект. — “Урал”, Екатеринбург, 2003, № 7 <http://magazines.russ.ru/ural>