И когда наконец раздался полноценный долгий звонок, Витя с запрыгавшим сердцем распахнул потрескавшуюся дверь и заключил окончательно исхудавшего и почерневшего Юрку в счастливые объятия (показалось, будто обнимается с бараном — твердый лоб и никакой отдачи). Было не до слов — Юрка валился с ног, и Витя едва успел раскрыть для него раскладушечное гнездышко за шкафом: сделать это заранее Витя не решился, чтобы опять-таки не рассердить силу, завладевшую Юркиной жизнью. А теперь — самое страшное все-таки позади. Ибо как ни крути, а страшнее смерти нет ничего.
— Запомни, мы всегда будем с тобой! — с предслезной искренностью взывал Витя к аплодирующим Юркиным ступням, поскольку японские Юркины глаза растерянно блуждали по узкому зашкафному пространству. — Ты ничего не должен от нас скрывать! Если уж тебе так необходимо уколоться ( вмазаться , передернулся голос старшего сына), ты скажи, я сам тебя провожу, это все-таки лучше, чем ты исчезаешь, мы… — Витя запнулся, потому что слово “волнуемся” в соседстве с тем, что они пережили, прозвучало бы смехотворно слабо.
— Лады. — Юрка обнадеженно привстал с раскладушки. — Пошли сейчас.
— Но ведь тебе лучше потерпеть, это… ломка?.. скоро должно пройти. — Витя опешил от той быстроты, с которой было принято его предложение: при всей неподдельности своего порыва он невольно ждал и ответного великодушия.
— Если не хочешь, так и скажи! — детски пухлые Юркины губы запрыгали, он мгновенно сорвался на рыдание: — Чего тогда было хлестаться — “сам провожу”, “сам провожу”!..
— Ну что ты так сразу, — еще больше растерялся Витя. — Я свое слово держу, только для тебя же было бы лучше…
Но Юрка сам и очень твердо знал, что для него лучше.
И по Витиной беззаветности пробежали мурашки сомнения.
— Где твой рюкзачок? — перед выходом вдруг заинтересовалась Аня.
— Проторчал . Я еще должен остался — оставил им в залог обратный билет. Но это фигня, его можно восстановить, пошли они на фиг…
— А где сережка? — Аня вгляделась в него уже более пристально.
— Мент из уха вытащил. У вас знаете, какие менты — в Израиле полицейские никогда не позволяют ничего подобного!
— Так и сидел бы в Израиле, порядочный человек и знать не должен, какие они, менты . — Аня выделила это слово не злостью, как старший сын, а брезгливостью.
— Вы ничего знать не хотите! — В Юркином голосе снова послышалось совершенно неадекватное рыдание (“вы” — он, как и в детстве, сразу объединил их в единое целое: какую воду вы мне сделали, кричал из ванной, обнаружив, что вода в ванне слишком горячая). — У ментуры под носом работают точки , их по вечерам объезжают с автоматами, собирают бабки, а менты только наркоманов трясут… да их и не очень трясут, потому что с них взять нечего, они охотятся на приличных людей, кто подвыпил, паспорт дома забыл…
Столь явное перенесение внимания с собственной вины на вину ментов и Витино с Аней гражданское равнодушие внесло и в без того не лучшее душевное Витино состояние дополнительный оттенок тревоги и недоумения.
— Да, а что Мила по этому поводу думает? — спохватился Витя.
— Она тоже торчит , мы вместе подсели . И тоже полиция виновата: во всем Тель-Авиве было не достать марихуаны, мы решили слегонца кайфануть на черном …
— Что это еще за черный? — спросила Аня, преодолевая омерзение.
— Героин. Мы и не заметили, как подсели. Все, что зарабатывали, стали протарчивать, я уже учиться не мог, только кайф и ломки на уме.
— Это мы себе во всем отказывали, чтобы вас поддерживать, а вы в это время… — как бы себе самой напомнила Аня.
— Ну, отказывали, отказывали — что теперь про это!..
Его готовность к злобным рыданиям была такова, что Витя поспешил задать деловой вопрос:
— Так, а что теперь Мила?