Замечательная книга Н. П. Анциферова в 1922 году была названа им — “Душа Петербурга”. В начале книги автор цитировал Тютчева, известные строки о том, чтбо есть природа: “ В ней есть душа, в ней есть свобода, / В ней есть любовь, в ней есть язык ”. Анциферов смотрит на родной город, как Тютчев смотрел на природу. Романтический взгляд на природу, в которой “есть душа”, породил европейский пейзаж как сравнительно поздний жанр в истории живописи. “Душа Петербурга” непосредственно ощущается всяким, кто чуток к этому единственному месту в мире, и что бы ни наговорили извне (маркиз де Кюстин) и изнутри (будь то и сами Гоголь с Достоевским) о бесхарактерности и безликости Петербурга, он непосредственно узнается в поэтических отражениях сразу, “в лицо”, без объявления имени, “с первых строк”, как это сказано в стихотворном обращении московского поэта Бориса Пастернака к петербургскому поэту Анне Ахматовой: “Какой-то город, явный с первых строк, / Растет и отдается в каждом слоге”.
Есть душа Петербурга — значит, есть и его пейзаж — одушевленная городская среда; еще раз вспомним Батюшкова: “Пейзаж должен быть портрет”. Но есть вызывающий парадокс в самом понятии о петербургском пейзаже, возникшем “назло природе”. И однако это “назло” в петербургской идеологии было претворено в ее героический и даже сакральный момент. Приближенные пели Петру, льстя ему, из богородичных песнопений, входящих в состав великопостного покаянного канона и говорящих о непорочном зачатии: “Богъ ид ѕ же хощетъ поб ѕ ждается естества чинъ” 2 . Революционный по существу разрыв с национальным прошлым и как бы с самой природой уподоблялся духовной победе над естеством в христианской символике. Феофан Прокопович, церковный панегирист Петра, на его апостольском имени строил его апологию и прямо провозглашал, что прежде видели в нем только богатыря, а ныне “видим уже и Апостола”3. Оказывалось двусмысленным и самое имя нового города, нареченного именем святого апостола, но сразу естественно перенесшего свое название на исторического Петра, так что и “град Петров” у Пушкина (“ Красуйся, град Петров ...”) — это, конечно, тоже уже не город св. Петра, а город Медного Всадника. Петр-камень, на котором была основана Христианская Церковь, обратился в строительный камень, ставший главным реальным символом петербургской истории и первым словом в образе петербургского пейзажа. Духовный символ стал пейзажным.
Автор идеи петербургского текста литературы, В. Н. Топоров, обращает внимание на удивительную однородность разных описаний Петербурга и повторяемость в них тех же ключевых понятий. “Создается впечатление, что Петербург имплицирует свои собственные описания с несравненно большей настоятельностью и обязательностью, чем другие сопоставимые с ним объекты описания (напр., Москва), существенно ограничивая авторскую свободу выбора”. Петербургский текст отличается особой силой небольшого числа общих мест, с обязательностью присутствующих в любом описании; они же определяют и петербургский пейзаж. Схема этого пейзажа в самом общем выглядит так: вода и камень в разнообразных между собой отношениях минус земля. Много воды и много камня, почти нет земли. Ограниченным образом входит в пейзаж и зелень — Летний сад, острова; но зелень, по наблюдению Н. П. Анциферова, сочетается “не столько с землей, сколько именно с камнем и водой, образуя некое триединство пейзажа Петербурга”.