“В болоте кое-как стесненные рядком, / Как гости жадные за нищенским столом”. Это петербургские могилы на публичном кладбище, где человека должна принять земля. А принимает — вода, и с этой водой в открытой могиле, куда опускают гроб, мы встретимся вслед за Пушкиным у Некрасова и Достоевского (“В могиле слякоть, мразь, снег мокрый, не для тебя же церемониться?” — в тех же подпольных записках; и все вообще они — “по поводу мокрого снега” как пейзажного символа). Жуткая вода заменяет святую землю, вода как земля в этой святой ее обязанности — принять в конце концов человека. “Хоть плюнуть да бежать” — на cельское родовое кладбище, где стоит широко дуб, “колеблясь и шумя...”. Бежать в пейзаж настоящий из петербургского.
И все-таки есть он, по-иному чудесный, и триединство, означенное Анциферовым, является гармонично у Батюшкова: город радует ему глаз приятным разнообразием, происходящим “от смешения воды со зданиями” плюс зелень Летнего сада; и Батюшков предлагает сравнить прелесть “юного града”, как назовет его все-таки тот же Пушкин (через сто лет он все еще юный!), с ветхим Парижем и закопченным Лондоном. Пушкин вначале тоже живописует гармонию двух основных элементов: “ Невы державное теченье, / Береговой ее гранит ...” Спокойная и торжественная картина. Но ровно за год до петербургского наводнения, вдали, у моря, в Одессе, записано во вторую главу “Онегина” (до 3 ноября 1823 года) — всем известное: “ Волна и камень, / Стихи и проза, лед и пламень... ” Фундаментальные оппозиции мира. Волна и камень! Как-то недаром они здесь возникли Пушкину впрок, наперед, на близкое будущее. Предсказано петербургское наводнение ровно за год без всякой мысли о нем. И еще через десять лет, тоже ровно, аукнется в петербургской поэме, на смену спокойной картине, — волна ополчается на гранит:
Плеская шумною волной
В края своей ограды стройной...
Река мечется, как больной, в своей гранитной постели. Начинается рассказ о бедном Евгении, и когда мы дочитали “петербургскую повесть”, мы возвращаемся к этой ее завязке, еще раз ее прочитаем:
Плеская шумною волной
В края своей ограды стройной... —
и видим, что в эти две пейзажные строки вместилась вся драма поэмы, потому что в них незримо присутствует человек. Он незримо присутствует между этих двух строк, потому что он и погибнет, как между этими строками, между двумя стихиями волны и камня — державного города, основанного “под морем”. Бунт “побежденной стихии” направлен не прямо против малого человека, он направлен против большого медного человека, своего победителя, который на своей скале посреди города “взором сдерживает море” — так незадолго до Пушкина обрисовал картину спора другой поэт, Степан Шевырев. Стихотворение “Петроград” Шевырева написано в том самом 1829 году, когда Гёте осуждал Петра за Петербург. Стихотворение Шевырева, поклонника Гёте, удостоенного его похвалы за разбор “Фауста”, напротив, — один из апофеозов Петра. У Шевырева море напрасно спорит с Петром (“Море спорило с Петром...”), а тот уже в виде медного сторожа города одним своим взором сдерживает море. Картина спора у Шевырева проста, она не предполагает той исторической истины, сформулированной недавним исследователем петербургской темы, что “власть победителей над побежденными имеет тайной (и, быть может, магической) своей стороной власть побежденных над победителями”4. После “Медного Всадника” взгляд на спор изменится и явятся в русском художественном сознании картины водной именно гибели Петербурга: на одном из рисунков Лермонтова, о котором рассказано в воспоминаниях В. А. Соллогуба, и в стихотворении Михаила Дмитриева “Подводный город” (1847) на месте бывшего Петербурга — водная гладь, из-под которой торчит кончик одной из петербургских архитектурных вершин — Александровской колонны с ангелом или шпиль Петропавловского собора, и тот же “пасынок природы” из первых строк поэмы Пушкина привязывает свою ветхую лодку к шпилю. Так пророчество при основании города — “Петербургу быть пусту” — исполнилось в виде водной пустыни. Основанный “под морем”, город и оказался под ним в итоге борьбы как будущий новый Китеж. Но не святой, а прбоклятый Китеж. Не Китеж — Вавилон, блудница на водах многих...
В стихотворении Шевырева в споре двух надличных сил между ними нет человека. Пушкинская картина борьбы несравненно более сложная. Всю картину меняет результат петербургской истории — “ просто гражданин столичный, / Каких встречаем всюду тьму ”. Нева, стихия — природный враг Петрова дела, но в конечном счете обе силы в споре друг с другом действуют против бедного героя заодно. Между двумя надличными силами истории и природы в их между собою борьбе Евгений гибнет как человек . Его и его Парашу смывают обе стихии вместе — петербургское наводнение и стихия истории.