В этом контексте даже рассказ про то, как Владислав Юрьевич организовал покупку “Юганскнефтегаза”, подобрав в тверской рюмочной “Лондон” двух местных экстрасенсов (а то в аукционный зал психотронная пушка не добивает), выглядит не обличением нравов кремлевской администрации, а плутовской историей, в которой весело торжествуют дерзость, находчивость и удача.
Ну а Игорь Иванович Сечин, другой зам. главы администрации, кому в конечном счете и досталась “Байкалфинансгруп”, смотрится этаким маркизом Карабасом, которому находчивый Кот в сапогах обеспечивает безбедную жизнь: чужой замок, богатство и женитьбу на царской дочке.
Еще в октябре 2003 года, когда вышла книга “Владимир Владимирович™” в переводе на венгерский, на сайте www.nonews.ru была высказана версия, что “истории про Владимира Владимировича появляются не просто так, а делаются по заказу одного из близких к кремлевской администрации политтехнологов. Цель создания проекта проста: создать положительный и человечный образ главы государства и его ближайшего окружения... Анекдоты живут в народной памяти долго, а образ их героев всегда имеет положительную окраску...”
Что ж: даже если подобное предположение не очевидно, можно только поздравить кремлевских политтехнологов хотя бы с тем, что пресса приписывает им столь высокий интеллектуальный потенциал и столь изощренные методы пропаганды. Недалекие политики закрывают “Кукол”. Умные же политтехнологи ищут возможности приручить популярный интернет-проект. Психотронная пушка, как утверждает Владислав Юрьевич Сурков, стоит миллиард долларов. Чтобы такие деньги собрать, Ходорковского мало, приходится Абрамовича доить, а он для другого нужен. Раскрученный сайт обойдется куда дешевле. А эффект не хуже, чем от психотронной пушки.
1 Кононенко Максим (Mr. Parker). Владимир ВладимировичТМ http://vladimir/vladimirovich/ru М., 2005. 674, XXVIII стр.
Условие Клеопатры
10
Не гость, не любопытный странник
он был изгой
Такие строки набросал Пушкин в апреле 1834 года, когда решил написать “ответ” на выпад Мицкевича.
На севере он гостем был печальным
На севере он гостем был невольным
И враждовали наши племена, —
начинает он на другом листке. Еще несколько строк, потом еще — на третьем листке, спустя какое-то время:
Он между нами жил
Между враждебным племенем — но злобы
В душе своей к нам не питал — и нас
Он не чуждался — мирный, благосклонный
Он посещал беседы наши — в них
Его любимый голос раздавался —
Тут наконец стихи и начались: “Он между нами жил / Средь племени враждебного...” — так называемый черновой автограф, не раз цитированный выше, сюжет которого — происходящее в центре текста и как бы в одночасье странное и пугающее превращение одного лица в совсем другое:
Ушел на запад — и благословеньем
Мы проводили друга нашего. И что ж?..
Наш мирный гость нам стал врагом...
“Уехал из Москвы не без сожаления, — писал Мицкевич Одынцу 28 апреля 1828 года. — Я жил там спокойно, не зная ни больших радостей, ни печали. Перед отъездом литераторы устроили мне прощальный вечер (мне уже не раз делали сюрпризы подобного рода). Были стихи и песни, мне подарили на память серебряный кубок с надписями присутствовавших. Я был глубоко растроган, импровизировал благодарность по-французски, принятую с восторгом”.
Импровизация заключала в себе рассказ о страннике, погибающем в чужом краю и не имеющем с собою ничего, кроме кубка.
Это был переезд в Петербург. Из России Мицкевича отпустили лишь через год, весной 1829-го, — отпустили на Запад (в Германию и дальше, в Италию, Францию), но в Царство Польское въезд запретили. Четыре с половиной года, казавшиеся бесконечностью, он провел вдали от родины и снова отправился на чужбину.
Вскоре после письма Мицкевича Одынцу, в мае 1828 года, Вяземский писал жене: “Мицкевич импровизировал однажды трагедию в стихах, и слышавшие уверяют, что она лучшая или, лучше сказать, единственная трагедия польская. А когда подумаешь, что этот человек гоним и что пьяный Новосильцев и подлый Байков могут играть его судьбою! В хорошее время живем мы, нечего сказать”.