“Более того, это дань уважения исконной сущности человека, великому первоначалу — удовольствию , благодаря которому он познает, чувствует, живет и движется”.
“Даже наше сочувствие всегда порождено удовольствием: я не хотел бы, чтобы меня неправильно поняли, но всякий раз, когда мы сочувствуем боли, можно обнаружить, что сочувствие наше порождено и проявляет себя в едва заметном соединении с удовольствием ”.
“Поэт, побуждаемый <...> чувством удовольствия , которое сопутствует ему во всех его занятиях, вступает в общение с природой…”
“Знание и поэта и ученого основано на удовольствии …”
“Цель поэзии — вызвать возбуждение, сопровождающееся повышенным удовольствием …”
“…Разнообразные причины, обуславливающие удовольствие , которое мы испытываем от размера стихотворения”.
“…При сознательном описании какой-то страсти разум, как правило, тоже испытывает удовольствие ”.
“Музыка гармоничного размера, сознание преодоленной трудности и смутное воспоминание об удовольствии , ранее испытанном от подобных произведений <...> незаметно породит сложное чувство наслаждения , совершенно необходимого, чтобы умерить боль, всегда присутствующую в описании сильных страстей”. (Курсив везде мой — Г. К. )
Итак, цель поэзии, по Вордсворту, — удовольствие.
Вспомним, что, по Пушкину, “цель поэзии — поэзия”7.
Не подумайте, однако, что я собираюсь здесь побивать Вордсворта Пушкиным. По сути, эти определения совсем не противоречат друг другу. В формуле Пушкина, если вдуматься, субъект и предикат по смыслу не тождественны. Слово “поэзия”, по-видимому, употреблено тут в двух разных смыслах: как занятие и как результат. Навряд ли Александр Сергеевич имел в виду, что цель писания стихов есть писание стихов. Скорее он хотел сказать, что цель писания стихов есть получение некоторого продукта , познаваемого только в ощущении, как вкус или запах, и невыразимого иными словами, кроме самого слова “поэзия”. Этот продукт или это ощущение безусловно приятны, раз одни люди тратят время и усилия, чтобы писать стихи, а другие — время
и деньги, чтобы их читать, но поскольку они не сводятся к знанию, истине, добродетели или чему-то другому, можно назвать их (по безусловному признаку) удовольствием, хотя бы и особенного рода.
Разумеется, удовольствие Вордсворта — также особого рода, так что никакого явного спора между классиками я здесь не наблюдаю.
Правда, Вордсворт пытается разобраться в механизме поэзии. Он говорит об удовольствии неожиданности, об удовольствии узнавания, о стихийном излиянии сильных чувств, об истине, вливающейся прямо в сердце вместе с чувством, о любви к миру и природе… Порой входит в противоречие сам
с собой, порой впадает в панегирик: поэт поет “песнь, которую подхватывает все человечество”, он — “оплот человеческой природы, ее защитник и хранитель”. “Поэзия — начало и венец всякого знания”, она “бессмертна, как человеческое сердце”… Многие из афоризмов Вордсворта через двадцать лет повторит романтик следующего поколения Перси Биши Шелли в своей “Защите поэзии”.
Поэтические манифесты могут быть прекрасны, но выводимые из них правила бесполезны на практике, если только не вредны; вредны же они тем, что похожи на картинки модного журнала. Одевшись по такой картинке, самый серый Волк сойдет за Бабушку (по крайней мере, в собственных глазах).
Может быть, лучше все-таки не определять словами вкус соли? Отделаться шуткой, как Пушкин. Или воскликнуть, как Лермонтов: “Но в храме, средь боя / И где я ни буду, / Услышав, его я / Узнаю повсюду”.
6
Сразу вслед за циклом о Люси, написанном в 1799-м во время путешествия по Германии, Вордсворт там же написал балладу “Люси Грей, или Одиночество”, рисующую образ девочки — столь же прелестной, как героиня предыдущего цикла, и описанной почти теми же словами. Там было: “Среди нехоженых дорог, / Где ключ студеный бил, / Ее узнать никто не мог / И мало кто любил. // Фиалка пряталась в лесах…” А здесь:
Никто ей другом быть не мог