учеба”, 1980, № 4, стр. 195 — 198.
16 “Человек — только прах” (дословно: “трава”; англ.).
Память ландшафта
Память ландшафта
Александр Иличевский. Пение известняка. Рассказы и повесть. М., “Время”, 2008. 432 стр.
Александр Иличевский. Гуш-мулла. Эссе. М., “Время”, 2008. 336 стр.
Как все меняется! Что было раньше птицей,
Теперь лежит написанной страницей;
Мысль некогда была простым цветком;
Поэма шествовала медленным быком;
А то, что было мною, то, быть может,
Опять растет и мир растений множит.
Николай Заболоцкий, “Метаморфозы”
Три года назад рассказ Александра Иличевского “Воробей” появился в толстом журнале и вскоре получил премию им. Юрия Казакова и премию “Нового мира”. С тех пор Иличевский идет только вверх, бьет рекорды, покоряет труднодоступные пики. Три года подряд — финалист Большой книги. Серебряная медаль Бунинской премии и, наконец, “Букер-2007”. Пришел и сразу занял генеральское кресло.
Но это впечатление обманчиво. На самом деле прозаик Иличевский развивался долго. Его новый сборник рассказов “Пение известняка” включает и ранние, еще ученические вещи — “Исчислимое” (1995), и более поздние эксперименты. Чего стоят только криминальный сюжет и зощенковский слог “Бутылки, повести о стекле” (2001). Лишь в 2003 — 2004 годах появляется уже знакомый читателю толстых журналов Иличевский. Многие вещи 2006 — 2007-го я, по примеру Захара Прилепина, который без стеснения производит понравившихся ему писателей в классики, причислю к лучшим, непревзойденным образцам современного рассказа: “Гладь”, “Штурм”, “Дизель”, “Костер”, “Облако”, “Старик”.
Все чаще об Иличевском говорят: “обласкан критикой”. Анна Голубкова, Алла Латынина, Лев Данилкин и в самом деле оценили его прозу высоко, последний даже назвал “Матисса” “не особенно далеким от гениальности”. Но у многих Иличевский вызвал отторжение. Евгений Ермолин недоумевал, Андрей Немзер негодовал, Кирилл Анкудинов иронизировал. Впрочем, мало кто ставил под сомнение его мастерство. Еще бы! “Машины рассекали сияющее небо в лужах. Отраженные в них окна бились, взлетали веерами осколков, взметывались павлиньими хвостами солнечных клякс. <…> Ноздри втягивали воздух — жадно, с трепетом, как кокаин”.
Но вот это мастерство и дезориентировало критиков. Язык Иличевского богат и метафоричен, его дар изображать исключителен. Кроме того, Иличевский — южанин, он любит яркие краски Причерноморья и южных берегов Каспия. В результате даже у такого многоопытного, эрудированного и тонкого критика, как Евгений Ермолин, возникло представление о “диком животном” таланте Иличевского, мастера изображений и описаний, о бездуховности и неразумности его мира: “Самое яркое и впечатляющее — картины знойного юга, прикаспийского и причерноморского. Полный странных пульсаций мир природы, мир первобытных людей, которые живут хищно и безгрешно, как звери или птицы, — просто какой-то особой породы. Патологическое отсутствие в прозе Иличевского духовного измерения отчасти компенсируется дикой прелестью его описаний, имитирующих романтическое волхвование в манере, напоминающей иногда раннего Горького, с примесью лермонтовской „Тамани”” (“Континент”, № 135 /2008/).
На самом деле все наоборот. Вселенная Иличевского разумна и действительна, познаваема и вычислима. Да и не в густоте текста, его метафорической насыщенности, редкой даже среди литературных эстетов и гурманов, индивидуальность Иличевского. Она в особенном взгляде, взгляде не только художника, но и ученого. Ученый в литературе — казалось бы, явление не новое. Доктор Чехов, математик Маканин, биолог Улицкая уже приносили с собой другой взгляд и на человека, и на природу вещей. И всякий раз такой писатель вызывал неприязнь, провоцировал упреки в холодном цинизме (Чехов, Маканин) или биологизме (Улицкая). Но Иличевский идет еще дальше. Он и в литературе остается ученым. Это не метафора. Иличевский сохранил образ мысли ученого. Его цель, по-видимому, — не столько изображение (как многие полагают), сколько познание, истинная и, по большому счету, единственная цель науки.
Откроем сборник статей, эссе и филологических исследований “Гуш-мулла”, который Александр Иличевский выпустил всего через пару месяцев после “Пения известняка”.
“Сейчас Бога больше в науке, чем где бы то ни было. Чистота, незыблемость и парадоксальность логических конструкций, красота математики как искусства — все это сейчас убедительней, чем конфессиональные институты, объясняет человеку, ради чего он живет. Занятия наукой имеют бесценное значение для нравственной природы человека”. Звучит как манифест. А главное, человек с таким мировоззрением не может существовать вне науки. Его литературная деятельность представляется продолжением научной: “Стихотворение, рисунок в той или иной мере искривляют мировое пространство, и, следовательно, согласно Эйнштейну, художественный смысл обладает энергией-массой. Верно и обратное: потому Вселенная и есть Слово. Учитывая закон сохранения, первая часть этой простой мысли может послужить яркой иллюстрацией к идеям Вернадского, Лотмана, Пригожина-— о неустранимости вклада творящего создания во вселенское устройство”.