Такой подход к литературе может озадачить или даже испугать самого искушенного читателя, но Иличевский принципиально не идет на уступки, между прочим отсылая читателя “к широко известной математической литературе”. Одного этого хватит, чтобы большинство гуманитариев (включая автора этих строк) схватились за голову. Иличевский, как и свойственно ученым и художникам, увлекается. Этим он напоминает одного из героев Солженицына: “„У вас клочок бумажки найдется? Да вот! — Он вырвал лист из чистого блокнота на столе министра, схватил его ручку цвета красного мяса и стал торопливо коряво рисовать сложение синусоид… — Ну, с системой декартовых прямоугольных координат вы, конечно, знакомы, это каждый школьник, а ряды Фурье вы знаете?”” (Александр Солженицын, “В круге первом”).
Инженер Прянчиков не издевался над всесильным Абакумовым, но, занявшись любимым делом, увлекся. В поиске истины для настоящего ученого нет степеней и рангов. Но и адаптировать собственную мысль для профана он не готов.
Представления Иличевского о мире ближе к Вселенной Гегеля, чем к Вселенной Шопенгауэра. Мир, придуманный/построенный Божественным Разумом, постижим разумом человека, созданным по образу и подобию, а сам Бог, очевидно, мыслит дифференциальными уравнениями: “…разум, созданный <…> по образу и подобию Творца, естественным способом в теоретической физике воспроизводит Вселенную — по обратной функции подобия <….>”. При этом сциентизм и рационализм Иличевского соотносятся с рационализмом, скажем, эпохи Просвещения как ракетоноситель космического корабля — с петардой или шутихой.
Впрочем, у сциентизма есть и свои слабости. Физик-теоретик слишком увлекается абстракциями, иногда допуская фактические ошибки (история любит конкретное! Ее демон в деталях). Карла I называет Карлом IV (“Гуш-мулла”), продразверстку путает с хлебозаготовками (“Воробей”), а вместо серебра Сасанидов говорит о золоте Сасанидов (“Перстень, мойка, прорва”). Впрочем, эти ошибки незначительны, и редкий читатель обратит на них внимание. Смысла они не меняют.
Разумеется, Иличевский не превращает художественную литературу в новую отрасль математики или теоретической физики и не подменяет художественные средства формулами и вычислениями. Закон выводится в форме аксиомы, а в самом процессе познания первое место отводится интуиции, но и это, по мнению Иличевского, не противоречит сциентизму: “…наука часто и мощно наследовала интуиции. Вспомнить хотя бы сон Менделеева. Или — то, что Поль Дирак рассматривал в качестве критерия истинности формулы: ее изящество” (“Гуш-мулла”). Сами же открытия “не изобретаются, а вспоминаются”. Исследование = поиск смысла. Открытие закона есть обретение смысла, который скрыт за видимым хаосом реальности, за ее несправедливостью и абсурдом.
В истории русской литературы автор “Известняка” находит и своего предшественника: “Хлебников был математически точен в своей зауми, организуя ее <…> как певучую сверхреальную алгебру, настолько же мощно, насколько и малодоступно, подобно моделям современной теоретической физики, раскрывающую полноту мироздания” (“Гуш-мулла”).
Разум исследует, познает и разъясняет иррациональное. Мистика “Пиковой дамы” побуждает Иличевского к нумерологическому исследованию. Не так важно, убедительны ли его построения, как существенна попытка найти за тайной, за видимой иррациональностью свою систему. Иррациональное само по себе — вызов человеку с научным мышлением. Не случайно интеллектуала и ученого притягивает тема, казалось бы, совершенно чуждая его здравому сциентизму. Тема Нади.