Оговорюсь, что приведенное свидетельство вышло из-под пера человека, засланного к Марксу, под видом товарища, прусскими властями, а значит, оно не может считаться беспристрастным; возможно даже, в чем-то оно и клеветническое. Но не похоже, чтобы все здесь было выдумано. А клеветническим оно может быть скорее в отношении жены Маркса: трудно представить, чтобы она так легко мирилась с пылью и грязной посудой.
Между прочим, у Бакунина можно найти еще более неблагосклонные свидетельства о жизни Маркса, но уж Бакунину (даром что он был с Марксом на “ты”) в подобных случаях точно нельзя верить.
Из середины пути вернемся к началу — месту и времени, где и когда созревал Маркс. Тихий провинциальный Трир с его окрестностями — идеальное место для романтических прогулок (вид этого города в первой половине ХIХ века есть на иллюстративных вкладках). Тридцатые годы (напомню, что Маркс родился в 1818-м), эпоха “Германии туманной”, весьма благоприятной для “бурных гениев” и их аристократических поклонников и поклонниц. Юный Маркс соответствовал месту и времени: он ощущал себя “бурным гением” и нашел признание в лице юной баронессы Женни фон Вестфален, которая не только влюбилась в него, но и преклонилась перед его пока еще гипотетической гениальностью.
Вот только Маркс не сразу уяснил для себя, в какой области должна проявиться его гениальность. Одно время он думал, что станет великим поэтом (о чем в книге Аттали сказано очень коротко, хотя это было довольно продолжительное время). Он написал тогда целый воз стихов и собрал их в три книжки; он назвал их “Книга любви 1”, “Книга любви 2” и “Книга песен”. Ни одна не была принята к печати, что автор приписал зависти немолодых людей, засевших в издательствах. Позднейшие критики, нашедшие их в архивах, пришли к заключению, что это были очень слабые стихи. Только Женни, которой все они были посвящены, находила их замечательными и оставалась в этом убеждении до конца своих дней.
Она умирала в последних днях 1881 года. Случилось так, что и Карл в эти дни был тяжело болен (хотя ему еще предстояло жить год с лишком). Они лежали в своих постелях в смежных комнатах, дверь между которыми была открыта, так что они могли переговариваться, хотя и не видели друг друга. Раз Женни спросила: “Какою ты меня сейчас видишь?” — “Я вижу тебя такой, какою ты была лунными вечерами в продолжение наших долгих прогулок в Трире”. — “Почитай мне свои стихи, которые ты мне тогда читал”. Но Мавр (как близкие звали Карла за смуглый цвет лица) не стал читать свои стихи, он выбрал другие — Шиллера, Гейне, Ленау. Видимо, он сам оценивал теперь свои стихи как слабые, а может быть, просто забыл их. (Излагаю этот эпизод по книге Леопольда Шварцшильда “Красный пруссак”, считающейся одной из наиболее обстоятельных биографий Маркса2; я когда-то читал ее, а теперь пролистал, чтобы освежить в памяти некоторые места.)
Что было бы, если бы у Маркса обнаружился поэтический талант и он стал поэтом, и только поэтом? Наверное, в этом случае ход всемирной истории был бы несколько иным.
Аттали вообще слишком мало внимания уделяет юному Марксу — в возрасте примерно до двадцати лет. А ведь это было для него время не только профессионального выбора, но и выбора судьбы, если позволительно так сказать. Н. А. Бердяев считал Маркса “чистым мистиком”, который своих “иррациональных переживаний” нигде не выразил, то есть не выразил их рационально (чего, согласно Бердяеву, “чистый мистик” делать и не должен). Но, может быть, в своей любовной лирике он выразил свои “иррациональные переживания” — не только эротические, но и мировоззренческие? Но где она? Опубликована ли вообще?
А вот соотечественник Аттали писатель и философ Морис Клавель в книге “Два века с Люцифером”3 как раз юному Марксу уделил первостепенное внимание. Он изучил некоторые “интимные” тексты, написанные им между пятнадцатью и двадцатью годами, которым “серьезные” исследователи обычно не придают значения; стихи, за исключением двух или трех, сюда, к сожалению, не вошли, но и прозаические тексты местами оказались достаточно красноречивы. Анализируя их, Клавель пришел к выводу, что в этом возрасте в душе Карла совершился глубокий перелом; юноша, видящий основной смысл жизни “в любви, которую мы питаем ко Христу” (цитата из его гимназического сочинения), сделался богоненавистником и богоборцем. В двадцать лет он сказал о себе: “Я чувствую себя равным Богу”. Кто, как не Люцифер, говорил его устами!