Еще одна заслуга Маркса, по мнению Аттали, состоит в том, что он придавал исключительное значение научно-технической революции. Вообще говоря, во времена, отмеченные всеобщим увлечением Жюлем Верном, в этом не было ничего необычного. Но у Маркса свой угол зрения на данный предмет: более всего он ценил науку и технику за то, что они разрушают мир традиций. Может быть, в жюль-верновский век разрушительный эффект научно-технической революции не вызывал особой тревоги, но в наши дни сохранять подобное благодушие трудно и, наверное, даже безответственно.
Аттали почти ничего не говорит о том, что революционный марксизм сегодня тоже имеет продолжение, и не в странах третьего мира (там звучат отголоски преимущественно “марксизма” советского или маоистского образца), а на самом Западе. Я имею в виду неомарксизм6 (у Аттали о нем — пять-шесть строк на стр. 394). Это подлинно “творческий” марксизм, который, среди прочего, подверг ревизии одно из основных положений Маркса, а именно — что экономический базис определяет культурную надстройку. С точки зрения неомарксистов, скорее надстройка определяет базис, чем наоборот (и в этом нет измены материализму, ибо сама культурная надстройка, cогласно неомарксистам, определяется потребностями человеческого тела). Поэтому в радикальной переделке нуждается не экономика, а культура. И вот уже несколько десятилетий неомарксизм ведет успешную подрывную деятельность на поле западной культуры, и особенно в образовательной части, не имея перед собою никакого позитивного идеала. Но это большая тема, требующая отдельного обсуждения. Здесь нас должно интересовать другое: как сам Маркс отнесся бы к неомарксизму?
Вполне можно допустить, что он приветствовал бы его. Маркс не был догматиком; в последние годы жизни он не раз повторял “я не марксист”, желая тем самым отмежеваться от всяких попыток систематизации его учения (даже тогда, когда они исходили от друга Энгельса). Свои труды он, как правило, неохотно отдавал в печать, считая их недоработанными; и, будь у него такая возможность, дорабатывал бы их — до бесконечности.
Наверное, Маркс принял бы, как свою, мысль его ученика Бернштейна: “Движение — всё, конечная цель — ничто”.
Известно, что Маркс много читал Бальзака, но особенно ценил его рассказ “Неведомый шедевр”. Напомню, что герой этого рассказа, талантливый художник, много лет работал над женским портретом, который он считал своим шедевром и который скрывал от посторонних глаз. Когда же до полотна были допущены посетители, они увидели на нем только “беспорядочное сочетание мазков, очерченное множеством странных линий”. Многолетние усилия кончились… ничем. Что привлекло здесь Маркса? Возможно, образ этого странного художника он примерял на самого себя; но в таком случае ему пришлось бы признать, что еще ближе этот образ его последователям — неомарксистам.
Опыт неомарксизма свидетельствует о том, что дух Маркса, отделившись от самого Маркса, живет своей самостоятельной жизнью, по-своему продолжая его разрушительную работу.
Юрий Каграманов
1 В оригинале книга называется “Карл Маркс, или Мировой дух”.
2 Schwarzschild L. The Red Prussian. London, 1948.
3 Clavel M. Deux siecles chez Lucifer. Paris, 1978.
4 Хотя и в семье, возможно, было “что-то не так”, если судить по тому, что две из трех его дочерей кончили самоубийством.
5 Имеется в виду выдающийся британский математик Колин Маклорен (Maclaurin; 1698 — 1746). (Примеч. ред.)
6 Начало ему положили в 20-х годах прошлого века А. Грамши и Г. Лукач, а дальнейшее развитие он получил после Второй мировой войны в работах Т. Адорно, М. Хоркхаймера, Г. Маркузе и других авторов. Широко известными они стали в 60-х годах, когда на Западе заговорили о “марксистском ренессансе”, имея в виду именно неомарксизм.