А начала я с Мандельштама. Перечитала его всего и выбрала, согласно договоренности, около сорока стихотворений. И, поскольку мне разрешается предлагать идеи музыкального сопровождения, предложила взять дудук. Они сказали, что это может быть слишком дорого, — но позвонили Дживану Гаспаряну, послали ему пробные записи моего чтения… И он послушал.
— И что решил?
— Он сказал: берите что хотите — бесплатно. Когда зашла речь об Ахматовой, я сказала, что тут должен быть восточный щипковый инструмент, и мы выбрали японский котэ…
— Простите, а вы когда-нибудь раньше читали чужие стихи?
— Никогда. Но вот что меня немножко утешило, — почему я решила попробовать начать записываться.… Незадолго до этого предложения в Нью-Йорке был вечер Алексея Цветкова, это был его юбилей, на который приехали Гандлевский и Кенжеев. Все они читали стихи Цветкова. И когда я услышала, как Бахыт Кенжеев читает Цветкова — он и себя хорошо очень читает, — я поняла что-то очень важное. Насколько же он лучше читал, чем Цветков сам читал себя…
— Кенжеев читал его на память?
— Он читал на память и так хорошо! Я подумала: Боже мой! И подумала тогда, что настоящий поэт — тот, кто чужие стихи читает лучше своих…
— А что это значит, по-вашему, читал “хорошо”? Что вообще значит читать плохо или хорошо стихи?
— Он читал их влюбленно, и эта влюбленность заражала. И я подумала: “Вот то, что я должна сделать. Я должна прочитать стихи влюбленно и попытаться заразить всех этой влюбленностью, — любовью к каждой букве, к каждой запятой, ничего не пропустить. Знаете, чем хороший пианист отличается от плохого? У него нет ни одной мертвой ноты. То есть по возможности надо прочитать так, чтобы не было ни одной мертвой буквы.
— Вы говорите об ответственности? Чего вы можете здесь опасаться?
— Вернусь к метафоре пианиста, играющего по нотам. Я боюсь попасть мимо нот, прочитать мимо нот, потому что там все записано. Вот чего почти не делают актеры, они импровизируют, а импровизировать нельзя, все записано, надо просто прочесть.
— Смотрите, получается, что из-за этого чтения, из-за этого проекта у вас “разрушился” миф Блока. Но вы тем не менее начитали пластинку его стихов?
— Я выбрала тридцать с небольшим стихотворений, в которых нашла, во что влюбиться. И потом, мне показалось, что я нашла какой-то ключ, вообще — ключ ко всему поэту. Я читала на энергии отталкивания, потому что поняла, что блоковский культ Прекрасной дамы — это предельное воплощение женоненавистничества… Я читала как женщина, которая отвечает ему.
— Но ведь Блок не исчерпывается этой темой, да?
— Конечно. Но я подобрала такие стихи, какие подобрала, и читала как оскорбленная им женщина.
— Кто придумал идею послесловия к дискам? Кто выбирает “комментатора”?
— Идею придумали они — “КонтентМедиа”, продюсеры и редакторы. Я подсказала Инну Лиснянскую и некоторых других.
— И все-таки: что это занятие дало и дает лично вам — и как читателю, и как поэту?
— Я же их перечитываю! И столько для себя открываю. Самое сенсационное для меня то, что я полюбила Цветаеву, которую ненавидела всю свою жизнь. После того как я ее перечитала и записала, я ее нежно люблю. И — совершенно влюбилась в Кузмина. “Александрийские песни” — это просто лучший русский верлибр из всех написанных. Кстати, с Кузминым это был единственный случай, когда я перешла за все временны2е ограничения, читала больше часа. Потому что “Александрийские песни” можно читать только целиком.
— Происходит ли с самими стихами что-нибудь после этого опыта? Может, чтение вслух как-то по-новому “раскрывает” знакомый стих?
— Происходит. Да, и всякие неприличные вещи происходят — мурашки по коже, когда читаю. Хуже того: мурашки и практически слезы, когда я сама себя слушаю. Но это я не приписываю себе, я это приписываю только стихам…
Само это физическое усилие… Кстати, когда я записала Мандельштама — а он у меня был первый, — я сорвала голос. Полностью. Я два дня вообще не могла говорить. У меня такое раньше бывало только после пения четырехчасовой пасхальной службы на клиросе.
— А на других уже не срывали…
— Потому что Мандельштама я решила читать бельканто.
— Почему?