— Нам говорили, — сказал мужчина, — вы перевозите на другой берег.
Батя молча кивнул.
Мужчина, бледный, с тонкой талией и широкими плечами, полез в карман городского сюртука и достал часы на цепочке. Последние солнечные лучи играли на желтой крышечке.
— Вот. Больше у нас ничего нет.
— Ой, бедные, — сказала мама, стоя в дверях. — Вот намучились.
Но в дом она их не позвала. Мама никогда не звала тихих людей в дом, потому что по ним ползали насекомые, которые гложут человека в войну и разруху.
Поэтому она вынесла им кружку молока и теплую краюху хлеба, и женщина сидела на бревнах и смотрела, как пьют мальчики, по очереди, передавая друг другу кружку руками в цыпках. У женщины светлые тонкие волосы стояли вокруг головы нежным нимбом, позолоченные закатом. Янка видела, что женщине тоже хочется молока, но она ждет, когда напьются мальчики, а другую кружку мама не вынесла. Тем, кто приходил вечером, она выносила только одну кружку, всегда одну и ту же.
Вышел из сарая Никодим, привалился плечом к стене, поглядел мрачно. Потом сказал с вызовом:
— Здравствуйте, товарищи.
— Мы тебе не товарищи, мерзавец, — тихо сказал мужчина, разглядев накинутую на плечи кожаную куртку, на которую Янка поставила заплатку.
У мужчины натянулась кожа на скулах и обозначились сжатые челюсти, и он сделал какое-то короткое движение, словно хотел укусить.
— Вы… — сказал Никодим и тоже стал белым с голубизной, как стена хаты, — буржуазные недобитки, вы… Да я таких…
Он шагнул к мужчине, словно намереваясь ударить, но пошатнулся, оперся об угол сарая, и на рубахе у него стало расползаться свежее алое пятно.
— Господи, и здесь, — то ли всхлипнула, то ли рассмеялась женщина.
— Не звертайте уваги, — вмешалась Янка. — Он же малахольный… видите, рука прострелена.
— Лучше бы у него была прострелена голова, — сказал мужчина. Он тоже отвел руку для удара, и сейчас, когда Янка схватила его за рукав, брезгливо стряхнул ее пальцы.
Она подошла к Никодиму и, чуть толкнув его за плечи, сказала:
— Не твое дило. — И обернулась к мальчикам, наблюдавшим за ней исподлобья: — Пойдемте… пошукаем яйца. Хотите яйца?
Они дали увести себя, а когда вернулись, то у Янки в фартуке было несколько коричневых яиц с налипшим куриным пометом. Она переложила их в лукошко и протянула женщине:
— Вот… Возьмите… Хлопчикам.
— Спасибо, — сказала женщина, но как-то устало и безразлично, словно из вежливости.
А Никодим, белея рубашкой в глубине сарая, крикнул:
— Кого ты кормишь, Яна? Подумай только, кого ты кормишь?
— То ж человек, как и ты! — крикнула она в темноту.
Пришел отец, держа на плече весла, коротко бросил:
— Собирайтесь.
И мальчики опять взяли друг друга за руки. А мужчина подошел к двери сарая и сказал:
— Я вас ненавижу. Сейчас мы уедем навсегда, но я вас ненавижу. Вы разрушили мой дом. Вы сожгли мою библиотеку.
— Это пролетарское возмездие, — угрюмо отозвался Никодим из тьмы сарая.
Янка подумала, что ему, наверное, очень плохо и он держится из последних сил, чтобы не уронить себя в глазах чужака.
— Вы, простите, кто по профессии?
— Наборщик. Не ваше дело.
— Как же вы допускаете, чтобы горели книги?
— Ваши книги нам не нужны, — сказал Никодим.
— А что вам нужно? Дикость? Чтобы озверевшие орды громили библиотеки?
— Новый человек напишет новые книги, — убежденно сказал Никодим.
— Вы идете або ж нет, господа хорошие? — спросил отец зло и затоптал цигарку сапогом.
Мужчина пожал плечами, взял женщину за руку, и они пошли к берегу. На сгибе свободной руки женщина несла корзинку с яйцами, и Янка подумала, что они, наверное, съедят их сырыми, выпьют, как только окажутся в лодке, потому что были голодны и слабы, но не хотели и не могли есть тут, на пороге ее, Янкиного, дома…
Туман сгустился и плавал у самой воды космами, и плеск весел то пропадал, то, казалось, доносился совсем рядом.
Отец вернулся поздно ночью, и Янка слышала, как он кряхтит и ворочается, а потом встает с кровати, снимает со стены рушницу. И выходит, даже не сунув ноги в сапоги.