— Это не облако. Это чья-то душа… Ищет дом. Их много сейчас таких… все летают, все ищут.
— Фантазерка ты, Янка, — сказал он, уже начиная раздражаться. — Поворачивай.
— Дурень ты, — сказала она добродушно.
Плеснули весла. В темной воде пролегла серебряная дорожка, и кто-то ворочался в этом серебре.
— Рыба? — спросил он.
Она молча покачала головой.
— Выдра? Водяная крыса?
— Русалка, — сказала она равнодушно. — Ишь, разыгралась.
Темное, оставляя за собой треугольный серебряный след, подплыло к лодке, и он увидел бледное лицо с темными ямами глаз. Волосы липли к щекам, ко лбу. Он отпрянул.
— Лодку-то не качай, — сказала она.
Из воды высунулась белая рука, уцепилась за борт лодки длинными белыми пальцами. Лодку качнуло. Янка, размахнувшись, стукнула по пальцам веслом, и рука, сорвавшись, упала в воду с рыбьим плеском. Белое тело, развернувшись и качнув напоследок лодку еще раз, ушло в глубину, плеснув темным хвостом и обдав их фонтаном холодных брызг.
— Это же русалка, — сказал Никодим.
— Ну, — согласилась Янка.
— Русалка. Настоящая русалка.
— Бабьи сказки? — насмешливо спросила Янка, уводя со лба мокрую прядь.
— Их не бывает, — сказал Никодим. — Точно. Не бывает. Ты надо мной подшутила, признавайся? Какая-нибудь твоя подружка…
— Ты что? — удивилась она. — Совсем дурень?
На темных отмелях шумели темные ивы, клонили головы к воде, лодка плавно шла по стремнине. Янка вздохнула.
— Говорят, — сказала она, — если плыть вот так, по лунной дорожке… вот так… плыть и плыть, можно…
— Что? — спросил он почему-то шепотом.
— Попасть в другое место.
— Какое?
— Никто не знает.
Плеск весел. В дальних камышах кто-то заворочался и ухнул. Никодим сказал:
— Это все-таки была рыба.
— Может быть, — равнодушно ответила Янка.
— Или выдра.
— Ага. Или выдра.
Вода была черной, но там, где лодка рассекала ее, на изломе, отсвечивала маленькими бледными полулунами. Иногда нос лодки разрезал плавучие островки мусора — стебли камыша, перепутанные с травой, ивовые листья, похожие на маленьких темных рыбок.
Далеко за окоемом зарница багряной лентой обняла темный лес, острые зубцы елей взметнулись вверх на фоне дрожащего, свивающегося в кольцо света.
— Ось, вон он. — Она показала подбородком. — Огненный змей. Они всегда на Успение прилетают. Они к вдовам ходят. Оборачиваются людьми и ходят. А вдов сейчас много, ох много.
— Зарница, — сказал он. — Просто небесное электричество. Электричество, Янка, это ого-го что такое.
— Батя привез однажды лампу, — сказала она. — Говорил, електрическая. Нажали на пимпочку, а она не горит.
— Конечно не горит, — сказал он серьезно. — Для этого нужны особые провода. И еще электростанция, чтобы вырабатывать электричество. Я тебе потом объясню.
Она пожала плечами, одновременно налегая на весла:
— С керосинкой проще.
Никодим помолчал, потом спросил:
— А русалки нас больше не тронут?
— Не-а, они сейчас сонные.
— А этот ваш… дурачок?
— Так то ж на Иванов день.
С весла сорвалась капля, ударила по воде, и где-то внизу, из-под воды, ей ответила тихая, но частая барабанная дробь.
Он вздрогнул. Она усмехнулась, зубы блеснули в темноте.
— Это ж рыба. Вьюн. Такая рыба, болтливая дуже.
— Куда твой отец увез этих… недобитков?
— Людей, — сказала она терпеливо.
— Людей.
— Я ж говорю, на тот берег.
— А что там?
— Не знаю. Батя говорит, если долго плыть… а потом ехать, будет большой город. Он говорит, там, в этом городе, женщины летом ходят с парасольками.
— Парасольки?
— Да, такие шляпки на палочках.
— А, зонтики. От солнца. Это буржуазное украшение. От дождя — другое дело.
— Это чтобы солнце не пекло, дурачок. Когда солнце голову напечет, с человеком знаешь что может быть?
Она помолчала и оглянулась через плечо: