И на дальних подступах к реке
слышу я, как будто мышь в соломе,
дождь шуршит в сыром речном песке.
А немного подойдя поближе,
слышу я еще какой-то звук —
весел плеск становится все тише
и в тумане исчезает вдруг.
* *
*
Сквозь шум дождя знакомый голос слышу.
Кто бы не звал меня: Ступай, домой! —
а капли ударяются о крышу,
и слышу я: Ты мой! Ты мой!
Ты мой! — разносится на всю округу.
Ты мой! — кричат в который раз опять
в потемках так, как будто с перепугу,
что могут сына потерять.
В тревожные, мучительные ночи,
когда кружится по ветру листва,
— И вы мои! — кричу я что есть мочи,
но не слышны мои слова.
* *
*
Тень самолета бежит по холмам,
словно кораблик бежит по волнам.
В море открытое на корабле
смелые люди выходят во мгле.
Из-под руки я смотрю им во след —
в сердце, как видно, у них страха нет.
* *
*
Я получил наследство скромное
по меркам нынешнего дня,
по прежним временам — огромное,
по крайней мере для меня.
Хотя кота, осла и мельницу
не получил я, но зато —
пальто, в каком марксисты-ленинцы
в столичном ездили метро.
В прикиде этом габардиновом
отец чертовски был хорош
и в аромате нафталиновом,
и в блеске глянцевых галош.
* *
*
Крепко-накрепко листья приклеились к крыше,
их теперь уже не оторвать.
Ночью ходят по дому на цыпочках мыши,
чтоб хозяевам не помешать.
Мы уснем мертвым сном в своих мягких постелях
и не встанем уже никогда.
Лунный свет под столом на чугунных гантелях
так трепещет, как в лужах вода.
Словно рябь на волнах от бегущей моторки,
лунный блеск в голубых зеркалах.
Вдруг увижу во сне церковь я на пригорке
с легкой проседью на куполах.
Танцуют все!
Холмогорова Елена Сергеевна родилась в 1952 году в Москве. По образованию историк. Рассказы и повести публиковались в журналах “Дружба народов”, “Континент”, “Нева”. Автор книг прозы “Трио для квартета” (М., 2004) и “Признаки жизни” (М., 2006). Живет в Москве. В “Новом мире” печатается впервые.
Да не ломайте же! Пускай у них руки отсохнут!
Лида вздрогнула, хотя глуховатый шум давно доносился с соседнего участка номер десять. Все ясно: кричит, скорее всего, вдова, а расторопные дальние родственницы, которых она не видела лет пятнадцать, наверняка с чьих-то похорон, или практичные сослуживицы покойного варварски, с живым хрустом корежат сочные, неподатливые стебли гвоздик, не боятся исколоть руки о шипы подвявших за долгую панихиду роз. Особенно если отпевали в церкви: почему-то цветы не любят ладана. Или если усопший был начальником и казенные речи над гробом затянулись, заставив поникнуть томящиеся без воды цветочные головки. Она много раз слышала, что оборотистые кладбищенские служки собирают цветы со свежих могил и по дешевке сбывают бабулям, торгующим венками у ворот, для повторной продажи. А что, хмыкнула она, экологично. Читала в каком-то журнале, что на гнилом, помешавшемся на этой самой экологии и благотворительности Западе родные покойного часто просят не приносить на похороны цветов, а перевести деньги в фонд голодающих Эфиопии, детей Зимбабве или еще куда-нибудь в этом роде. Впрочем, с искусственными цветами на могиле она примирилась. Ей даже стало казаться, что так гармоничнее: живое — живым, а мертвым главное — внимание. Нет, внимание главное и для живых. Во всяком случае, в старости.