— Я тебе завидую, что ты читаешь это в первый раз, — сказала мама.
Покончив с цветами, она аккуратно завернула в газету инструменты.
— Ну все, пойдем, вымоем руки, и я тебе кое-что покажу. — И повела не к выходу, а в другую сторону, свернула в боковую аллею. — Смотри!
На плите было крупно написано золотом: “Изабелла Робинзон”. Лида так и ахнула:
— Дочь?!
Мама засмеялась:
— Нехорошо, конечно, но я не над тем, кто здесь лежит, а над тобой. Твоему Робинзону она приходилась бы какой-нибудь прапрапрапра- или еще дальше внучкой, если бы он не был выдуман. Но представь бедную Изабеллу, всю долгую ее жизнь с такой фамилией. Ну-ка посчитай, сколько она прожила.
С тех самых давних пор она стала всматриваться в кладбищенские памятники. Звезды и якоря у военных были понятны и естественны. Часто на плитах были росчерки с завитушками и прочими украшениями. Такие подписи подобает иметь тем, кто ставит их на финансовых документах. Чтобы труднее было подделать. Лиде казалось, что росчерки подходят чиновным, начальственным надгробиям как память о людях, чьим основным занятием и одновременно привилегией было решать, штамповать повелительные резолюции, ставить разрешительные визы.
Процессия текла мимо нее по главной аллее. Лида отвела взгляд. Могилы — это одно, а люди, идущие навстречу, — совсем другое. Она всегда старалась не смотреть в глаза, страшась увидеть свежее горе.
И, как обычно, машинально отметила: хорошая погода, легче хоронить.
Однажды она сидела в длинной очереди в поликлинике, и рядом с ней оказалась маленькая старушка со сморщенным лицом, но большими серыми глазами, гладко причесанная и очень аккуратно одетая. Лиду поразило, что все на ней было свежевыглаженно: голубая блузка, шарфик в синий
горошек, а тупоносые туфли до блеска начищены. “Наверное, только и
выходит из дому что в поликлинику, — подумала она, — вот и одевается как на праздник”. Ей почему-то захотелось услышать, какой голос у старушки. В таких очередях разговор завязывается быстро и течет легко.
Через пять минут она уже знала, что той скоро девяносто, что она всю жизнь проработала инженером в конструкторском бюро, живет одна и ни на что, кроме старости, не жалуется. Так и выразилась: “Здоровье у меня для моих лет хорошее, так что, когда доктора спрашивают, на что жалуетесь, отвечаю: на старость. — И засмеялась безотказно работающей шутке.-— Но лекарства пью. Теперь мне надо до весны дожить, раз осенью не умерла. А то зимой каково хоронить…”
Лида собрала желтые листья в пакет, хоть и бессмысленная работа — через час новые нападают. Положила две гвоздички. Нет, никогда она не обламывала цветы и неизменно потом находила сухие стебли. Был тихий осенний день, только, как всегда, пронзительно кричали вороны. Но сегодня примешивался смутный дальний шум, как будто где-то было громко включено радио, и звуки долетали до слуха размытые, но раздражающие. Вот уроды! То болтовня, теперь — поют.
На кладбище было довольно многолюдно. По выходным теперь круглый год так. И могилы стали ухоженные. Вообще кладбище чистое, дорожки подметены, не как на других. Сколько она хоронила в разных местах и родных, и коллег, и по службе малознакомых людей, сколько раз приходилось на казенной машине привозить стандартный венок с однажды и навсегда утвержденным текстом. Золотом на красном: “Выдающемуся музыканту от Министерства культуры”. Даже если ехал кто-то из начальства, ее брали с собой. Непонятно зачем, но так повелось. Роль она знала назубок: подойти к близким, пожать руку, может быть, даже приобнять — смотря по обстановке, тихо, но значительно сказать, что из министерства, поставить венок, расправить ленту, чтобы слова хорошо читались… А потом можно отойти в сторонку и наблюдать людей, пользуясь своим равнодушием к происходящему как преимуществом. Так что она насмотрелась: разные бывают кладбища.
Только ближе к Пасхе она здесь не появлялась, старалась прибрать до Вербного воскресенья. Толпы людей, запрудивших аллеи и тропинки, милицейские кордоны, не пропускавшие машины со старушками, которые только и могли добрести от ворот до родных могил, а не тащиться два квартала до входа. Какое варварство: языческие пиршества на костях и