море химически окрашенных искусственных цветов и убогих веночков. Хотя и с этой модой можно примириться: она помнит, как много раньше было заброшенных могил.
Странно: октябрь, а солнце греет.
Родительской квартиры давно не было, сгинула в цепи съездов и разъездов. Вот ведь как бывает: кладбище осталось единственным местом, прочно связывающим ее с детством. И она приходила скорее не поклониться родным, не подчиняясь обязанности содержать могилу в порядке, а, как безвкусно, но точно пишут в плохих книгах, “на свидание с детством”.
У них дома был журнальный столик на изящных резных ножках, служивший подставкой для старинной лампы под сборчатым абажуром с шелковой бахромой, из которой она любила плести косички. Столик был всегда накрыт салфеткой, потому что мраморная столешница пошла на памятник какой-то неведомой двоюродной тете и ее заменили грубой некрашеной
деревяшкой. Где этот столик? Молодая, глупая была, хотелось обставить собственную квартиру по-современному, и бросила всю мебель, не заметив даже, как радовалась обменявшаяся с ней пожилая пара.
Лида шла привычным маршрутом, неизменно изумляясь тысячу раз виденным надписям. Ну что это? “Дорогому отцу от сына”, “Человеку большой души”. Писали самое главное: “Петров А. И. Герой Труда. 85 лет”.
А фамилии… Слышала по радио передачу о занятных фамилиях, так вот самой смешной была признана фамилия Бляблин. Хорошо, что лежащий здесь человек, означенный как “доцент Бляблин”, с простым добрым лицом на фаянсовом овале, умер задолго до того, как возник идиотский эвфемизм “блин”. На одной доске было золотом выбито “от горячо-любящей жены”. Лида была болезненно грамотна, и орфографические ошибки так и лезли в глаза. Весь отдел носил ей проверять документы для начальства.
И почему-то мерещилось: дожди, снега, время сотрут золото с букв, а безграмотный дефис останется сиять вечным памятником любимому мужу.
Памятники тоже, конечно, бывают выдающиеся по безобразию. На главной аллее был абсолютный чемпион. Супруги Панкратовы удостоились цветных мозаичных портретов. Смальта, где преобладала лазурь с золотом, запечатлела каждую морщинку, рисунок двойных подбородков, подробности его орденских колодок и, что особенно трогательно, ряд ее золотых зубов, приоткрытых легкой улыбкой. Конечно же, портреты больше рассказывали не о тех, кто на них изображен, а о тех, кто увековечил любимых родственников, не пожалев немалых денег и сообразуясь со своим вкусом.
Тем временем странный шум усиливался. Навстречу Лиде шла женщина в кружевном черном платке. Остановилась. Покачала головой:
— Нашим-то еще ничего, а тем, кто в том углу, уж так весело! — Она поправила платок. — Ничего святого нет.
— А что это? — спросила Лида.
— Не слышите? В парке через дорогу воскресенье отмечают.
Лида напрягла слух:
— Подходим получать подарки. Поприветствуем победителей викторины!
Торжествующий туш прогремел трижды. Вороны вспорхнули и закружились над огромными кленами. Казалось, даже листья стали облетать быстрее. Лида увидела, что на этом краю кладбища еще больше деревьев, обвязанных красной тряпкой. Смертный приговор: скоро спилят. Что делать, прошлой зимой дерево упало и повалило десяток надгробий.
Для Лиды кладбище было частью не смерти, а жизни и то и дело отзывалось в самых неожиданных обстоятельствах. Как-то в студенческие годы за ней недолго ухаживал худющий очкарик, увлеченный историей московского центра. Они много гуляли по тихим переулкам, и она дважды поразила и, кажется, не на шутку напугала юношу. Он привел ее арбатскими закоулками к дому Мельникова, странному, будто пришелец из других миров, среди особнячков и доходных домов.
— Знаю, знаю… У него простой деревянный крест на могиле, а летом все вокруг буйно зарастает травой. Редкость на том кладбище, там много тени.
Это поклонник еще стерпел. Но когда они вышли на улицу Фрунзе и он гордо, но нарочито небрежно бросил, что это, мол, бывшая Знаменка, она его перебила:
— Да, конечно. Но знаешь, когда Анна Каренина уже едет бросаться под поезд, она кучеру говорит: “На Знаменку, к Облонским”, а я хоть и не знаю, где жили Облонские, сразу представляю могилу Кампорези, русского итальянца, который на Знаменке кучу домов построил.
Мальчик потрясенно помолчал, потом как-то осторожно, странно растягивая слова, спросил: