Аня. Ну, Галь, перестань.
Соседка. Он говорит: ты никогда не научишься это делать. Я говорю: ну почему? А он говорит: ты у меня спрашиваешь? Я не знаю. И никогда не пытайся это пробовать.
Аня. Это не самое главное в жизни.
Соседка. Я тоже примерно так сказала, а он говорит: да, это не главное. Главное, что ты меня не чувствуешь.
Аня. Что это значит — не чувствуешь?
Соседка. Ну, нестыковка, и все.
Аня. И ушел?
Соседка. Я спросила еще — вот дура! — ты, говорю, совсем уходишь? А он: я не знаю. Но ведь у меня с другими-то получалось, Ань. Другие-то не жаловались, даже наоборот! Не могу же я ему сказать: всем нравится, а тебе не нравится!
Аня. Не можешь.
Соседка. Ну вот… значит, просто не любит? Да? Да?
Надя (в зал) . Аня молчит, поскольку за плохие новости в старину убивали. Подтверждать это не очень хочется, а другого ответа нет. В кухню въезжает Шурка на роликах.
Шурка. Тетя Галя, у меня ролики… Вы чего плачете?
Соседка. Ладно, пошла я.
Надя (в зал) . Встает. Проходит мимо Шурки, треплет ее по голове. Свистит чайник.
Аня укладывает Шурку спать, сидит рядом с ней на кровати. Шурка допивает пустырник, Аня берет чашку, ставит на тумбочку. Шурка укладывается поудобней. Глаза у нее уже слипаются.
Аня. Шур, а если бы мы уехали жить в совсем другую страну?
Шурка. В совсем другую?
Аня. Да. Тебе бы не жалко было бросать своих подружек, бабушку?..
Шурка. А ты была бы со мной?
Аня. Конечно.
Шурка. Ну и хорошо.
Аня. Но ты ведь их тоже любишь.
Шурка. Я тебя больше всех люблю.
Надя (в зал) . Шурка засыпает. Аня долго смотрит на нее.
Аня (одними губами). Ну и хорошо?
Надя (в зал) . Аня ночью на кухне звонит мне.
Надя. Алё?
Аня. Ты там как? Не плачешь?
Надя. Пока нет. Еще, знаешь, тишина такая внутри. Как парализация. Но потом прорвет — заплачу. Будет легче.
Аня. Сережа не звонит!
Надя. А ты решила?
Аня. Нет еще.
Надя. Наверное, чувствует, что не решила. Решишь — сама позвонишь. Это ж понятно.
Аня. Он всегда сам звонил. Особенно если сказал, что позвонит.
Надя. А теперь ты позвони. В любом случае позвони — и да, и нет.
Аня. Я Шурку спросила. Ей все равно, где жить, лишь бы я была.
Надя. Ну и?
Аня. Понимаешь, может быть, так вот и надо любить? Как ребенок. Абсолютно. Главное, чтобы был человек, в котором — все. А остальное не важно.
Надя. Мы ведь все-таки не дети, Ань. Нам кроме любви еще много чего надо.
Аня. Поэтому мы и несчастливы.
Надя. Значит, поедешь?
Аня. Не знаю.
Надя (в зал) . Аня кладет трубку… Аня ходит по кухне, потом не выдерживает и набирает номер. Длинные гудки. Наконец голос Сергея.
Сергей. Алё…
Аня. Алё…
Сергей. Я соскучился.
Аня. Я тоже.
Сергей. Я, вообще-то, подъезжаю к твоему дому.
Аня. А я… Шурку к маме не отдала.
Сергей. Ну и что? Пусть привыкает, что мы теперь втроем. Проснется утром — сядем завтракать… Я паркуюсь.
Надя. В трубке гудки. Аня кладет трубку, стоит. Смотрит в никуда. По лицу блуждает улыбка. Я тоже сижу на кухне, гляжу в никуда. И улыбки на лице нет. И телефон наконец звонит. Звонит, как обычно, в четверг, чтобы уточнить — все ли в силе в пятницу.
Леша. Привет.
Надя. Привет.
Леша. Я, знаешь, завтра не смогу прийти.
Надя. Я тоже завтра не могу. У Вики прослушивание. Она Паганини играет. Я, как мать, а не ехидна, должна присутствовать.
Леша. Надь, я больше совсем не приду.
Надя. Я уже поняла.
Леша. Ты меня прости. Я тебе сам должен был сказать, а не так вот… но…
Надя. Жалко меня было.
Леша. Ну, не то чтобы… мне кажется, трагедии-то тут для тебя никакой нет, потому что… ну привычка — и все.