Осмелюсь на обязывающее утверждение: Битов и Маканин, по изначальному складу их дарований, воплощают две альтернативные тенденции российской литературы, а пожалуй - и шире: всей духовно-культурной традиции. С творчеством Битова ассоциируется линия освобождения (совсем не обязательно бунтарского, революционного) личности, ее преображения через самопознание, избывания тяжести бытия через изощренную культурную рефлексию, умную словесную игру, магию текста. Он, таким образом, олицетворяет собой подвижность и окрыленность российской мысли и духа, ее, если угодно, христианско-гуманистические интенции.
Линия эта в литературе, условно говоря, – пушкинско-тургеневско-набоковская. И совсем не случайно личность и миф Пушкина занимают такое место в текстах Битова, особенно поздних. Дело не только в том, что Битов-прозаик зачарован магической и легкой точностью пушкинского стиха, абсолютной раскованностью и органичностью всего творчества Пушкина. Он видит в нем загадку национального характера, обещание, надежду, свет. Он видит в феномене Пушкина исходную точку - но и цель русской культуры, масштаб Пушкина сопоставим, по Битову, с масштабом России. В Пушкине воплощается все то, чего так трагикомически недостает героям Битова, прежде всего Леве Одоевцеву (пусть тот и восхищается Пушкиным и многое о нем понимает): непринужденность жизнеповедения, единство помысла и поступка, духовная независимость, способность преодолевать, перемалывать обстоятельства и препятствия.
Никто, по-моему, не обращал внимания на некое типологическое, очень внутреннее сходство “Пушкинского дома” с “Евгением Онегиным”. Оно, конечно, не ограничивается формальными моментами: любовным романом, дуэлью да эксцентричным положением героя по отношению к современному ему обществу. (Впрочем, небезынтересно набросать несколько параллелей, иногда к тому же пересекающихся/расходящихся. Лева – явно не Онегин, скорее Ленский. Зато Митишатьев местами годится на эту роль – может частично “исполнять обязанности”. Фаина, конечно, развивает потенциал, заложенный в Ольге, тогда как Альбина по своим душевным качествам и ненужности главному герою претендует на Татьяну. Результат дуэли между Левой и Митишатьевым столь же нелеп и смехотворен, как и повод дуэли между Онегиным и Ленским. И т. д.)
Важнее другое – сама атмосфера и тональность повествования, определяемая веселой дистанцированностью от материала, от сюжета и героев, самокомментированием, вольной рефлексией о соотношении возникающего на глазах читателей литературного опуса с объемлющей его внетекстовой реальностью, о роли автора в этом процессе. Это начало “автометаописания”, это явное демиургическое господство автора над сферой текста и всем, что там происходит, присутствует почти в равной мере и в “свободном романе” Пушкина, и в прозаическом повествовании Битова. Хотя и в разных формах: Пушкин являет свою власть только относительно способа повествования и композиционной структуры опуса, объявляя развитие характеров и судеб героев делом объективным, ему не подвластным (“Какую штуку Татьяна удрала...”). Битов распространяет свое могущество и на образы героев, подчеркивая их человеческую несамодостаточность зависимым статусом литературных персонажей.
Маканин наследует другой линии, другой традиции русской литературы, скорее лермонтовско-толстовско-чеховской. Эта традиция помещала в фокус и центр изображения жизненную органику, устойчивую субстанцию бытия, со всех сторон объемлющую человека и определяющую его поведение, направляющую его на предустановленные пути. Маканин любит и умеет воссоздавать густую среду объективных обстоятельств, отношений, связей, закономерностей, запрограммированных внутренних импульсов и внешних влияний, в каковой среде субъект существует и движется медленно, затрудненно, как муха в меду.
Конечно, в сравнении с Толстым Маканин работает мозаично, подгоняя один фрагмент – рассказ или повесть – к другому, покрывая этими своими частными изображениями большие, хоть и не сплошные куски жизненного рельефа с его долами, холмами и потаенными уголками. Ну, такое время – не эпическое. И “берет” Маканин неторопливой дотошностью своих изображений, способностью поворачивать образ или явление разными его сторонами, в том числе неожиданными, заранее неочевидными. Важно, однако, что совершенно в толстовском ключе он в своих опусах воспроизводит вечное возвращение жизни на круги своя, он демонстрирует “онтологический приоритет” природного, родового, обусловленного биологией и опытом поколений – перед индивидуальным, определяемым человеческой волей, умозрением, сознательными намерениями и амбициями.