И к Лермонтову Маканин явно и сознательно тяготеет, а может быть, чувствует в нем родственную натуру. Нельзя сказать, что он, вослед поэту, одержим желанием бросить в лицо обществу “железный стих, облитый горечью и злостью”. Маканин вообще не склонен к обличениям и укоризнам, тем более лобовым. Но некая отстраненность и бесстрастность изображения человеческой натуры в сочетании с потаенной язвительностью по отношению к общественным установлениям и предрассудкам, столь характерная для “Героя нашего времени”, ему присуща.
Интересно, что оба, и Битов и Маканин, со сдержанно-затаенным интересом относятся к наследию Достоевского. Некоторые чисто достоевские ходы прочитываются в “Пушкинском доме” (отклики то “Двойника”, то “Бесов”), но они не на поверхности и не в центре. У Маканина, с его программной деидеологизированностью, влияние Достоевского еще труднее распознать – разве что в отдельных эпизодах “Безотцовщины”, “Голосов”, “Реки с быстрым течением”, где возникают с надрывом написанные фигуры слабых, увечных, обиженных жизнью – “униженных и оскорбленных”.
Вопреки вышесказанному, при ближайшем рассмотрении оказывается, что общих точек, особенно тематических, между нашими авторами не так уж мало: принадлежат они все же одному времени, и какому характерному, окрашивающему! Да и многие мотивы, идеи, концепты обнаруживают немалое сходство. (Я уж не говорю о биографическом пересечении: Битов и Маканин в 1965 – 1967 годах вместе учились в Москве на Высших сценарных курсах, подготавливая запасные кинематографические позиции. Битов даже считал курсы своим “Лицеем” и много лет спустя писал: “Наши воспоминания об alma mater приобретают легендарный вкус: <...> Тимур – это тот самый Пулатов, Маканин – это тот самый Володя, загадочную прозу которых разгадывают сейчас наши выдающиеся критики...”)
Центральная тема главных битовских опусов: “Пушкинского дома”, и “Улетающего Монахова” - неподлинность и приподленность современного человека, его аморфность, бесформенность, бесхребетность. Но ведь об этом же – почти все рассказы и повести Маканина, неустанно демонстрирующего и доказывающего сугубую студенистость своих персонажей, их несамостоятельность и подчиненность формирующему влиянию среды, власти, обстоятельств, общепринятых норм – чего угодно.
Далее – “энергетический” подход к человеческому бытию. Маканин охотно и не боясь повторений варьирует в своих произведениях идею о том, что ресурс “добра” - не материального даже, а в смысле счастья, удачи, успеха, таланта и просто доброты – строго ограничен, что всего на всех не хватает, что в человеческом сообществе действует “закон сохранения”: сколько чего одному прибавится, столько того же у другого отнимется. Идея эта – “фирменный знак” Маканина 70 – 80-х годов, она изобретательно реализуется в “Ключареве и Алимушкине” и “Портрете и вокруг”, “Старых книгах” и “Человеке свиты”, “Предтече” и “Где сходилось небо с холмами” и во многих других его вещах. Но ведь та же примерно мысль звучит и в “Пушкинском доме”, в главе “Миф о Митишатьеве”: в долговременном соперничестве Одоевцева-младшего и Митишатьева второй, одолевая в спорах первого, не просто самоутверждается, но буквально разрастается за счет Левы, вытесняет его из “жизненного пространства”.
Или – ситуация в “Пушкинском доме”, когда Лева, отдыхая от бурных своих отношений с Фаиной, отрадно забывается в квартире удобной и нетребовательной Любаши, но вдруг сталкивается в этой квартире с вечным соперником Митишатьевым и даже с мужем благородной Альбины – встречи эти символизируют могучую силу инерции, самопопустительства, привычности мелких предательств и взаимообмена компромиссами. Но ведь это – в точности тема (и почти сюжет) повести Маканина “Отдушина”, где Михайлов и Стрепетов расчетливо соперничают за место в душе и постели поэтессы Алевтины, чтобы в итоге прийти к полюбовному соглашению.
В этой же главе “Пушкинского дома” возникает у Битова очень “маканинское” рассуждение: “Никто не виноват, потому что все виноваты, а когда виноваты все, прежде всего виноват ты сам. Но жизнь уже строится по такому костяку, чтобы люди никогда не сознавали своей вины... Убегание, измена, предательство – три последовательных ступени, три формы (нельзя сказать жизни, но сохранения ее), три способа высидеть на коне, выиграть, остаться победителем. Такой ход приняло жизнеизъявление. Ну а нежизненные – должны вымирать”.