Сергей Махотин. Все началось давно. После того, как я оставил, проучившись полгода, ленинградский Институт киноинженеров, и после окончания Литературного института, куда поступал, кстати, с подборкой «взрослых» стихов, — наш общий друг, поэт, сценарист и педагог Вячеслав Абрамович Лейкин посоветовал мне пойти в корреспонденты. Лейкин в то время руководил детским литературным объединением при газете «Ленинские искры», лет двадцать пять он этим, по-моему, занимался и выпустил, спустя годы, уникальную книгу о литературных занятиях с детьми «Каждый четверг в четыреста сорок восьмой»…
— Это — номер комнаты, как я понимаю?
C. М. Да. Юные поэты собирались на четвертом этаже «Лениздата», где была редакция старейшей и самой первой в стране газеты для детей. «Ленинские искры» выходили с августа 1924 года.
А Лейкин справедливо считался и считается воспитателем целого поколения питерских поэтов, скажем, Полина Барскова и Всеволод Зельченко — его питомцы.
Михаил Яснов. …А еще Вадим Пугач, и Тимофей Животовский, и Нина Савушкина. Сегодня многим из них уже под пятьдесят, а тогда они были школьниками, и я, например, сам захаживал к ним постоянно, уж больно все это было интересно.
Слава Лейкин — замечательный поэт, и «взрослый» и детский. Мы в «Детгизе» выпускаем сейчас его первую большую детскую книжку.
C. М. Одна из его визитных карточек там — четверостишие «Где справедливость?!»:
Кричала мама: «Просто безобразие!
Сплошные тройки! Где разнообразие?!»
Когда же я принёс разнообразие,
Она опять кричала: «Безобразие…»
М. Я. А из «взрослых» я вспоминаю сразу: «На вечере сказал осел хмельной: / Хочу я выпить с Антилопой Гной. / Его оттуда выгнали взашей. / Как трудно жить, не зная падежей!».
C. М. Он все время учил чувствовать слово. Его ученики всё схватывали мгновенно, пробовали это слово на вкус, на звук, на что угодно; кувыркались в словесной технике, как в воде, и многое выходило у них замечательно.
Вот в этих «Ленинских искрах», где они занимались по четвергам, я и начал работать. После Литинститута мне, конечно, больше всего хотелось заниматься литературой, а направили меня в школьный отдел.
Но это была, конечно, судьба: я начал делать какие-то школьные репортажики, ездить по Ленинградской области и, главное, встречаться с детьми и учиться общаться с ними.
— Этому нужно было учиться?
— Конечно, я же их побаивался, как почти всякий взрослый! Ну а потом, через два года, в мой жизни случился наш прославленный журнал «Костер», а это уже огромный пласт биографии, потому что там я проработал больше десяти лет. Журнал издавался тогда тиражом под два миллиона экземпляров. Я ушел из «Костра» в девяносто первом, к тому времени вышло уже и несколько моих детских поэтических книжек — «Море в банке», «Здравствуй, день!», «Старшая группа»…
А когда я только появился в редакции, журнал как раз переехал с Таврической улицы на Мытнинскую (где он и теперь), легендарные сотрудники и авторы — Довлатов, Лосев — уже давно были в эмиграции, но уникальная «костровская» атмосфера сохранялась.
— Что было в ней главным?
C. М. Воздух литературы и стремление объединить вокруг издания талантливых людей. Тогда все журналы к этому стремились. У «Пионера», например, был свой круг, — скажем, Владислав Крапивин все свои вещи печатал в «Пионере». Но «Костер» вдруг стал печатать Юрия Коваля — это произошло, когда главным редактором стал Святослав Сахарнов. Явление Коваля началось как приключение. Прозой в «Костре» заведовал тогда Валерий Воскобойников, и вот он рассказывал, что поступившая когда-то в редакцию рукопись «Недопёска» была забракована прежним начальством и пылилась где-то на шкафу. И надо же ей было вместе с остальными прочитанными и непрочитанными рукописями свалиться на голову Валерию Михайловичу. Он сел читать прямо на полу, не мог оторваться, пока не закончил, а закончив, побежал с этим «Недопёском» к Сахарнову.
И после этого Коваль стал постоянным автором «Костра» — там вышли «Приключения Васи Куролесова», была напечатана и его изумительная вещь «Пять похищенных монахов». В Москве Коваля почти не печатали, а «Костер» отличался тем, что кое-что себе позволял, несмотря на все непростые времена. И это было всегда.