М. Я. Ты помнишь, как в начале семидесятых в «Костре» напечатали аксеновскую повесть «Мой дедушка — памятник»?
C. М. ...с отличными рисунками Миши Беломлинского. Потом, там же — в «Угольке», специальном разделе для малышей, — публиковался и Бродский.
— В начале 1960-х там появился сокращенный вариант «Баллады о маленьком буксире», были, кажется, и другие публикации.
C. М. Это все благодаря Лосеву, он и «Уголек» придумал. Но Бродский печатался и в «Искорке» — журнальном приложении к «Ленинским искрам», уникальном ленинградском журнале, который при мне редактировала Дора Борисовна Колпакова [1] . До самого конца журнала она делала его [2] . Это был, на мой взгляд, лучший детский литературный журнал в Советском Союзе. Он делался на какой-то дешевой бумаге, стоил какие-то копейки — но если тебя в нем опубликовали, это значило, что ты уже достиг какого-то уровня.
М. Я. Планка была высоченная, это правда.
— У меня почему-то сложилось такое впечатление, что лениградско-петербургское крыло детской литературы — оно какого-то особого склада, спаянности и энергии. Что у вас там даже больше пишущих людей, чем здесь.
C. М. Я не знаю, мы сами как-то никогда не делали такого разделения — между москвичами и нами.
М. Я. У меня есть пример с другой стороны — c переводческой. Вся эта пресловутая «вражда» между московской и ленинградской школами перевода была вызвана, по-моему, только тем, что в Москве было легче напечататься. Кроме того, к нам, в Питер, «скидывалось» много трудной и недорогой работы. А как только система рухнула — все объединились.
Наверное, можно и стоит говорить о конкретных личностях — кто у кого учился и так далее. В Москве у детских писателей были свои учителя, в Питере свои. Вот у нас было объединение «Дружба» при «Детгизе», которым на моей памяти руководил Александр Алексеевич Крестинский [3] , а потом — Валерий Воскобойников. Были знаменитые «костровские» семинары, которые проходили два раза в год.
— И все-таки эта «мифология отъединенности» — есть. А иногда мне кажется, что и книги детские у вас издаются — и больше и как-то наособицу, взять хотя бы «самокатскую» серию «Родная речь» — с книжками Валерия Попова, Вольфа, Петкевич, Игоря Ефимова.
М. Я. Так издательство-то московское! Просто эта серия посвящена литературе второй половины прошлого века, а там было много ленинградцев, они и вышли сейчас один за другим. Нет, это все-таки параллельные системы: у нас были Голявкин и Вольф, у вас — Коваль, Берестов, Успенский…
C. М. Может быть, в том, что касается поэзии, московские авторы как-то… беззаботней, игривее, чем ленинградские?
М. Я. Помнишь, как Кушнер писал в начале восьмидесятых о гитаре: «Пускай на ней играет / Григорьев по ночам, / Как это подобает / Разгульным москвичам. // А мы стиху сухому / Привержены с тобой. / И с честью по-другому / Справляемся с бедой…».
— Ваши первые книги, Сергей Анатольевич, были поэтическими. Вы, насколько я могу судить, довольно долго были детским поэтом и значительно позже перешли на прозу. И по-моему, несмотря на быстро разошедшийся недавний сборник «За мелом», куда вошли и старые вещи, — прозу писать вам больше нравится.
C. М. Да не то чтобы больше нравится, но, может быть, что-то я уже в стихах высказал сполна и нужен какой-то новый виток. Вот если сын мой подарит внука, тогда и пойдут какие-то другие интонации. Ведь очень важна атмосфера, в которой ты существуешь.
— А в какой атмосфере вы существовали, когда начинали писать стихи? Эти — для маленьких, они из чего появились? Вот как один мальчик принес в подарок другому, заболевшему, банку с морской водой: «Боря сильно загорел. / Петя сильно заболел. // Петя медленно в палате / Поправляется. /Лучший друг к нему в халате / Направляется…»
C. М. Не знаю. У нас в семье никто не занимался литературой, мама работала учительницей, отец был техником связи. Знаете, есть такое присловье о человеке, который себя вдруг как-то неадекватно повел — «стих нашел»? Вот на меня «стих нашел» в самом буквальном смысле.