Давайте посчитаем — если в 1911 году молодой критик Корней Чуковский обратился к читателям с призывом присылать ему образцы детских речений, а в 1968 году маститый писатель Корней Чуковский, работая над 21-м изданием «От двух до пяти», все еще продолжал получать все новые читательские отклики на свой призыв — то получается, что началу его работы над книгой о детском языке и психологии в этом году немногим больше 100 лет? Стало быть, 80-летие — это лукавая цифра? Вот с Чуковским всегда так…
Эта книга — своеобразный бестселлер Чуковского и рекордсмен читательской признательности.
Не удержимся и приведем свежий читательский отклик, выловленный в Сети при подготовке этой публикации: «Книгу Корнея Ивановича Чуковского „От двух до пяти” будут читать и перечитывать, пока существует род человеческий, ибо книга эта о душе ребенка. Чуковский едва ли не первым применил психологические методы в изучении языка, мышления и поэтического творчества детей, без устали доказывая, что детство — вовсе не какая-то „непристойная болезнь, от которой ребенка необходимо лечить”. При этом „От двух до пяти” — не просто антология увлекательных рассказов и детских курьезов, это веселый, талантливый и, пожалуй, единственный в своем роде учебник детоведения, заслуженно вошедший в золотой фонд детской психологии и педагогики. А для каждого взрослого это еще и книга о возвращении к самим себе».
«Единственный в своем роде учебник детоведения…» Это пишет читатель 2013 года, поводом для отклика явилось очередное переиздание «От двух до пяти».
Длинную эту цитату мы привели здесь не случайно — этот отклик вплетается в многолетний поток читательских голосов. И значит, читатели спустя 100 лет все еще продолжают отвечать Корнею Ивановичу…
Писем предположительно было несколько тысяч, не все из них, особенно 1910 — 1920-х годов, сохранились. Когда изучаешь эти письма, понимаешь, что это еще и книга-вызов, книга-провокация: с самого начала читатели самых разных возрастов, сословий, мест проживания горячо откликнулись на нее, и интенсивность, острота и накал откликов не спадали все эти десятилетия, а даже, можно сказать, усиливались год от года. И часто разговор выплескивался за рамки темы детского языка, захватывая такие явления, как слом языка и сознания нескольких поколений советских людей — результат колоссальной ломки жизненных устоев.
И письма читателей к Чуковскому, особенно 30-х годов — это, конечно, портрет нового читателя, но это еще и поразительный портрет эпохи.
Вот, например, письмо политрука Гликина — один из ярких документов эпохи «борьбы со сказкой». Может ли быть худшая кара для писателя-сказочника, чем читатель, лишенный воображения? А ведь с таким читателем К. И. приходилось иметь дело многие годы. (Как он писал, именно из таких читателей рекрутировались противники сказки, но, к сожалению, не только. Некоторые письма были адресованы отнюдь не писателю, а совсем в другие инстанции, и по существу являлись политическим доносом.)
Вот пенсионер из Ленинграда в своем письме сетует на то, что речь детей и подростков наполнена скабрезностями и нецензурной бранью, и очерчивает проблему — она, по его мнению, в том, «как давит быт коммунальных квартир на речь детей, какое ужасное разложение приносит для детей сожительство в одной комнате со взрослыми. Какие печальные результаты имеют пьянки взрослых в присутствии детей».
В письме работницы трудовой школы речь идет о школьном жаргоне и о том, как трансформируется язык интеллигентных людей под давлением речи людей малообразованных: «…вместо плодов культурной революции приходится наблюдать атавизм среди нас, которые владели дарами культуры». А чего стоит рассказ о «пионервожатом» — бывшем сотруднике ГПУ, который «с детьми… резался в карты, курил, деньги у них занимал… и кончил тем, что растратил деньги, собранные детьми на „Ленинские искры”».
Часто приходится слышать, что сейчас говорят о Советском Союзе как о каком-то монолите. А по письмам видно, как от десятилетия к десятилетию менялось время. Мучительная ломка 30-х, которая проходила не только в лагерях, тюрьмах и т. д., но и в повседневности. Когда человек живет в повседневности, исковерканной и изломанной, ему страшно.