— Привет, — сказал отец.
— Привет, — сказала Надя.
— Как дела? Новый год будешь встречать в общежитии? — спросил отец.
— Да, — сказала Надя, — к экзаменам надо готовиться.
— Хорошо, — сказал отец.
— Пап, — спросила Надя, — а тебе никогда не казалось, что ты один живешь, а остальные... так?
— «Так»? — переспросил отец.
— Так, — повторила Надя, — существуют.
— Что за странные идеи? — спросил отец.
— Прости, — поспешно извинилась Надя.
— Да ладно, — сказал отец, — не извиняйся, у меня тоже хватает странных идей.
— Например? — Надю разбирало любопытство.
— Тебе это будет неинтересно, — засмеялся отец.
— Папа, не кокетничай! — возмутилась Надя.
— Ладно, слушай, — сказал отец, — иногда мне кажется, что все люди на свете живут в разных потоках. Они видят и понимают людей из своего потока, а люди из чужого потока для них бездушные куклы, существующие для числа. Иногда человек перебирается из одного потока в другой, и тогда те, кто был с ним раньше в одном потоке, начинают казаться ему призраками, которые обладают иллюзией жизни, и вся его предыдущая жизнь тоже кажется ему иллюзией.
А бывает, что человек живет в своем потоке один, — помолчав, добавил отец. — Быть может, он был в этом потоке с самого начала, а может, попал в него под давлением обстоятельств. В любом случае жизнь для него — вереница одиноких лет, а люди из других потоков — ненавистное пустое место. Никто не протянет ему руку, когда он станет тонуть, никто не подбодрит его, когда он поднимет голову и увидит над собой бесконечную пустоту.
— Господи, папа, — удивилась Надя, — ты что курил?
Отец смутился:
— «Приму», — сказал он.
— Папа, — сказала Надя, — я тебя люблю.
— И я тебя, дорогая.
— Пока, папа.
— Пока, родная.
— Ой, погоди, забыла спросить: как там Юра?
— Исключили из ветеринарного, — ответил отец сухо.
В трубке послышались гудки. В дверь робко постучали.
— Входите, — предложила Надя.
В комнату неслышно проникла соседка, которая любила гладить стены. В руках она держала тарелку с сырной нарезкой.
— Я пришла, — сказала соседка, — и принесла сыр.
— Садись за стол, — обрадовалась Надя. — Я достану вино.
В комнату, смущаясь, вошел молодой человек с шампанским.
— Это мой хороший знакомый, — объяснила соседка. — Ничего, если он с нами?
— Я только за, — сказала Надя. — А кто вы такой?
Я молодой преподаватель, объяснил молодой человек. Нифигасебе, удивилась Надя, и что вы преподаете? Молодой преподаватель загадочно улыбнулся: пусть до поры до времени это останется тайной. Наде понравилась его таинственность. Кроме сыра есть что-нибудь из закуски? — спросила соседка. Есть виноград, вспомнила Надя и достала из холодильника виноград. Красота, сказала соседка. Живем, обрадовался молодой преподаватель. Они пили вино и шампанское, ели сыр и виноград и разговаривали обо всем на свете. Девушка, которая любила гладить стены, знала много анекдотов. У молодого преподавателя была какая-то страшная тайна, которую он отказался выдавать даже после шестого стакана вина. Надя рассказала, как обедала с фотографом, который пристает к девушкам возле публички. Ну ты даешь, изумилась соседка. Вы очень смелая девушка, восхитился молодой преподаватель. Разошлись поздно ночью, довольные собой и друг другом. Надя легла спать. Под утро ей приснился Гордеев. Сон был страшный.
Глава седьмая
Гордеев подошел к «газели», наклонился и провел указательным пальцем по бамперу. Кивнул: именно в этом автомобиле с крытым кузовом Молния и перевозил своих жертв. Удобная штука. Вы согласны со мной, Кошевой? Кошевой не отвечал. В темноте его куртка, казалось, светилась. Гордеев пошел за белым пятном светящейся куртки. Они шагали по темным коридорам заброшенного склада. Где-то рядом капала вода: кап-кап. В ушах шумело. Только бы не уснуть, подумал Гордеев. Белое пятно повернуло направо. Здесь холодно, сказал Гордеев, вам так не кажется, Кошевой? Кошевой не ответил.
Они вошли в левую дверь, потом в правую. Гордеев мечтал лечь и уснуть. Он опустил оружие, покорно следуя за Кошевым. Ему казалось, что человек, за которым он идет, ведет его к месту, где можно поспать. Но почему здесь так холодно, черт возьми? Он услышал смешок. Вниз вела железная лестница. Гордеев потрогал стену: ледяная. Какое-то время он мог ясно соображать.