И мы друг друга не узнаем
в пяти шагах, в пяти шагах.
И прямо с улицы проточной
влетает в дом шальной щенок,
парной и зябкой мглы молочной
натаскивая за порог...
Грустная песенка
В том городе, где дождик
и шумных волн десант,
в мансарде жил художник —
богема и талант.
Каморка в пять квадратов,
шикарные дела.
Но, главное, квартплата
умеренной была.
Жилец без денег вечно,
долгов невпересчет.
Он гений был, конечно.
Иначе — как еще?
Он Музою божился
и в горе кисть хватал,
он спать к утру ложился
и к вечеру вставал.
Там женщина парила
в чердачной тесноте,
ему обед варила
на электроплите.
Там пили, и смеялись,
и крались в сад курить,
чтоб, не дай Бог, хозяев
внизу не разбудить.
Увы, художник умер.
И женщина ушла.
В мансарде, словно в трюме,
крысиный писк и мгла.
И вот вчера, я слышал,
просился на постой
в ту комнатку под крышей
бухгалтер холостой.
* *
*
Алексею П.
Отмечен пророческой жаждой —
да будешь! Но я не о том...
И это не важно, не важно,
что ветром разграблен твой дом.
И это не главное, право,
что схватит за горло тебя
похлеще татарских удавок
пенькового века петля.
Я знаю, никто не положит
на сердце, как на руку, жгут.
За наши мытарства, быть может,
скупого гроша не дадут.
Но это не важно, ты знаешь,
мой милый, уставший вконец,
богема, соратник, товарищ,
студьоз, олимпийский птенец.
Пусть время расправится с нами, —
мы бросим козырно и зло:
“Мы неба коснулись губами,
и небо
нам горло свело!”
Стариковские записки
СЕРГЕЙ ЗАЛЫГИН
*
СТАРИКОВСКИЕ ЗАПИСКИ
Восемьдесят шесть. С грустью думается: а что, если восемьдесят семь наступят? Зачем наступят-то?
Последствия инфаркта — лето 1996-го: потеря координации движений. Ничего не болит, но голова кружится и ноги-руки тебя не слушаются. Восемь побывок в больнице за четыре неполные года. Грустно жить на пять процентов той энергии, которой ты, не замечая ее, жил недавно.
Это — вместо предисловия.
* * *
Сколько таких крикунов: “Я люблю Россию! Ужасно люблю!” Дело доходит до того, что в Думе один депутат, указывая пальцем на другого, вопит: “Он — не любит Россию! Он — враг России!” И ничего, господ думцев этот эпизод не волнует, как будто так и надо.
Я Россию столько же люблю, сколько не люблю. При всем при том я привязан к России, никогда не отрекался от нее, не жалел о том, что я — русский. Она — моя мать, любить собственную мать независимо от того, красивой она была женщиной или некрасивой, — это в природе человека. Это одно из главных отличий человека от животных, которые, едва став взрослыми, уже не узнают своих матерей. Недаром же у человека на много лет растягивается его детство, попечение его родителями, а в какой-то мере и обществом, и государством. Государством, в котором воспитался и я, и все мои друзья, воспитался, проникся его духом, даже и не заметив — как же это произошло. Из него мне нет выхода, никогда не было, да и никогда не было ощутимой необходимости выходить, на что-то его менять. Не у него за меня — у меня за него есть чувство гордости, я чувствую себя гражданином не только России, но и всего мира.
* * *
Недавно прочел пространное интервью современного, в какой-то мере модного, русского писателя (видел его по ТВ, он в бабьей кофте). Я даже читал его, может быть, даже и не меньше, чем его поклонницы. Безусловно, человек не без дарования, но вот свое интервью о самом себе, о своих безусловных достижениях он кончает сообщением о том, что в настоящее время пишет роман, которым надеется удивить читателей.