Прочел пьесы О. Кучкиной “Синицы в октябре” и Л. Петрушевской “Три девушки в голубом” (“Совр. драматургия”, № 3). Петрушевская <...> твердит об одном и том же: стержень всего — инстинкты пола и связанная с ними неудовлетворенность. Талантливое у нее — какое-то теснимое, гонимое; чуть только вздохнешь — опять тот же “пунктик”, какая-нибудь знакомая — по той рукописи прозы, что ли, — фразочка выплывает... И вообще после нее, да и после Оли Кучкиной — тяжелое чувство. Будь у меня время, написал бы: “Что делать с этим ужасным миром?”, “И почему вы его так настойчиво демонстрируете?”, “Если поверить, что мир таков, жить невозможно”, “И вот странность: почему вы однообразны, монотонны и не впускаете в ваш мир иного человека?”
О. Кучкина идеологически расчетливее: она ввела бабу Феню — Арину Родионовну, домработницу, светлое пятно, народный корень. Она ввела столько этой бабы Фени, что явно переборщила. Но хотя бы она может отбиться: вот у меня положительный герой, здоровая струя.
А все-таки жаль, что литература обратилась в эту сторону.
Увы, эти герои из испорченного инкубатора — сами виноваты в своих несчастьях. В сущности, они не знают ни настоящих несчастий, ни настоящих трудностей существования. Они сладострастно лелеют свои беды и не хотят никаких перемен. Это клиническая картина неврастении в острой хронической форме. Раньше все это стыдились выносить на люди.
25 ноября.
Сегодня в “ЛГ” Л. Петрушевская объясняет, что она стоит за правду.
Господи, дай мне силы справиться с Большими рукописями, и тогда я кое-что от души напишу о “новой драме”, еще раз об “экстрасенсах” и т. д.
Отправил в “ЛГ” по “заказу” С. Селивановой две “поздравительные” страницы к юбилею Залыгина. Жанр тяжелый.
Два письма от Бакланова: первое о болезни дочери, второе — комментарий к моим цитатам из Честертона.
У Никиты в школе сегодня читал лекцию сотрудник госбезопасности. Призывал не слушать западные радиопередачи. Тотчас после уроков мальчишки из Никитиного класса отправились в кабинет физики послушать, что же там такое говорят.
Сообщено о том, что мы ушли с женевских переговоров 35. Сегодня по телевидению читали Заявление Генерального секретаря Андропова. Не припомню, чтобы были “заявления” людей в этом же ранге, даже Сталина. Почему не Заявление правительства?
После отзыва Аннинского в “Новом мире” прочел “Свет на горе” В. Тихвинского, человека поколения Семина; на фотографии — лицо раввина со многими печалями в глазах. Пожалуй, это одна из самых значительных книг года. Она явно написана после семинского “Знака”, но по материалу и способу рассказа — совсем иная. Глазами подростка — невнятица оккупационного быта, необычный образ “подполья” и его борцов. Обыденность и неотчетливость мужества.
О ракетах, “холодной войне”, о растущей и разжигаемой напряженности писать не хочется. Как писать о безумии?
Никита с одноклассниками ходил на мед. комиссию в военкомат. К десяти утра вызвали мальчишек из трех школ города. Никита пришел домой в пять часов. Их школа оказалась в очереди третьей. Несколько часов сидели, слонялись, слушали грозные команды прапорщика. Вопрос: зачем военное ведомство, которое должно отличаться строгим и разумным порядком, образовало эту слоняющуюся толпу? Может быть, нарочно, чтоб привыкали к крику командиров, к запахам этих казенных коридоров, к обстановке долгого ожидания и подчинения? Вам не нравится? Ничего, посидите, потерпите. Вами распорядятся. Начальство знает, что делает. Хоть несколько этих часов, но мы дадим вам почувствовать, что вы сейчас уже не принадлежите себе и своим семьям, а — государству.