Чужак
“Сколько, например, различных слов в мире, и ни одного из них без значения; но если я не разумею значения слов, то я для говорящего чужестранец (barbaros), и говорящий для меня чужестранец” (1 Кор. 14: 10 — 11). Павел пишет по-гречески, но слово “варвар”, пройдя через опыт Рима, приобрело новый смысл, определяя уже не человека, но отношение.
Варвар, barbaros, — греческое определение инородца, детски-наивное звукоподражание “бяка-бука”. Чужак, говорящий на неведомом наречии, неразборчиво бормочущий свое “бар-бар”, — для греков все языки оставались неведомыми. С XII века до н. э. эллины расселялись от Черного моря до Атлантического океана, надо полагать, как-то вели дела с местным населением, как-то объяснялись — но ни Платону, ни энциклопедическому Аристотелю и в голову не приходило заняться переводами. Переводить, а то и сразу писать по-гречески начали сами “варвары”, оказавшись внутри созданной Александром Македонским империи, где египетский, сирийский, иврит сделались языками провинциальными, если не вымирающими. Евреи, а не греки создали Септуагинту — первый перевод Ветхого Завета на греческий. Так называемое “Письмо Аристея”, согласно которому инициатором этого перевода выступал руководитель Александрийской библиотеки, а заказчиком — царь Птолемей, ученые практически единогласно признают фальшивкой. Иосиф Флавий, иудей, писавший по-гречески для римских властителей, расцвечивает это сообщение еще менее правдоподобными подробностями: Птолемей-де посылал богатейшие дары в Иерусалимский Храм и, обладая талантом художника, забросил царские дела, чтобы лично руководить изготовлением золотого стола для жертвоприношений. На следующей же странице этот рассказ подводит нас к перечню льгот, которыми евреи пользовались со времен правления Птолемея и которые они сохранили при римлянах “благодаря удивительному великодушию Веспасиана и Тита”, покровителей Флавия.
Греки все равно не стали читать этих книг, и на закате античности Плутарх сознается, что римские источники своих “Параллельных жизнеописаний” он пролистывает из-за плохого знания латыни скорее угадывая, чем читая. И если это заявление можно счесть позой — не хотел учить язык завоевателей, — то и про евреев Плутарх твердо знал: в своем храме они совершали мерзости и поклонялись свинье.
Грекам было интереснее выдумать чужака “под себя”, чем всматриваться в него. Знаменитый миф об Атлантиде Платон вложил в уста египетского жреца (и ведь не только греки поверили), Ксенофонт приписал персам собственные педагогические идеалы: мальчиков учат только гнуть лук и говорить правду. (И всегда-то эти вымышленные варвары появляются как раз при создании педагогической утопии.) Как набивший оскомину “Кай — человек; Кай смертен” в учебнике логики, эти египтяне и персы — “люди вообще”, лишенные всего человеческого. Специально чтобы посмотреть на себя со стороны, греки сочиняют скифа Анархасиса — не представителя иной культуры, но идеального варвара, естественного человека, Кандида.
Римляне не только заимствовали, они еще и запоминали, что от какого народа пришло. “Оружие и доспехи мы взяли от самнитов; регалии магистратов от этрусков...” — говорит Цезарь у Саллюстия. Прославлен римский обычай “эвокации” — переманивания вражеских богов на постоянное жительство в Рим. Покоряя народы, Рим не только не отменял местные культы, но сочетал их со своими, исконными. Уже благодаря этому римляне видели различия между иноземцами, а не единую слитную массу чужаков, видели и точки сближения. Римляне умели “усыновлять” элементы чужой культуры, так что теперь и оружие, и пурпурные полосы на тогах сенаторов, и многие из этих некогда чуждых богов кажутся нам едва ли не самым “римским” из всего наследия.