Весь эпизод с римским сотником в более подробном рассказе Луки (7: 1 — 9) насыщен словами, передающими особые, индивидуальные человеческие отношения. Сотник любит (diligit) еврейский народ (и любовь эта выражается деятельно — строительством синагоги, обращением к еврейскому целителю), сотник дорожит своим рабом (раб был ему “pretiosus”) — и ради него так принижает себя.
Римляне обожествляли “абстрактные понятия”, означающие отношения, возводили храмы Согласию, Верности, Дружбе. Римская лексика явно отражает важность двусторонних, взаимных связей. Там, где грекам понадобилось два слова: “hikanos” — внутренне достойный и “axios” — хорошо проявивший себя перед людьми, латинское Евангелие говорит “dignus” — собственное достоинство человека должно проявляться и вовне, в обращении с людьми, и для обеих сторон единого понятия достаточно одного слова.
Таково и прославленное латинское “officium” — “долг, обязанность, услуга”. Оно также оказывается “двусторонним”, и не только потому, что человек, оказавший другому услугу, вправе ждать ответной (отсюда — “услуга” и “долг”), но и потому, что, оказав другому человеку officium, римлянин берет на себя ответственность и в случае необходимости должен будет вновь прийти ему на помощь. Так строятся отношения бывшего хозяина и вольноотпущенника, адвоката и подзащитного — в обоих случаях покровитель именуется патроном, зависимая сторона — клиентом. Из-за этого обычая подчас попадал в трудное положение Цицерон, когда дружба или политические соображения подталкивали выступить в суде на одной стороне, а обязательства перед клиентом, подзащитным по прежнему делу, вынуждали поступиться симпатией или выгодой.
Прообразом всех отношений были отношения родителей и детей. Они строились строго иерархически, без намека не то что на фамильярность, но и на утверждающуюся ныне идею партнерства. Отношения предельно неравные; даже по понятиям той эпохи власть римлянина над сыновьями казалась исключительной. От нее не освобождало совершеннолетие (афиняне, к примеру, становились независимыми в двадцать пять лет). Сын, сам уже обзаведшийся детьми, а то и внуками, оставался “под рукой” отца, и эта власть простиралась вплоть до права убить или продать в рабство. По свидетельству римских юристов, такая власть над свободой и жизнью детей была частью специфического римского законодательства (“римского права”) и не совпадала с общим обычаем (“правом народов”). Абсолютная власть, низводящая сына до положения раба, и более того: раб, проданный другому хозяину и отпущенный им на волю, свободен, сын, проданный в рабство и отпущенный новым господином, возвращается “под руку” отца. Едва ли это положение могло бы сохраняться почти тысячелетие, если б не было органично римлянам. Предельное юридическое неравенство в семье — и любовь, столь безусловная, высокая, всепроникающая, что только с ней может сравнить свое чувство римский поэт.
Всякое знала римская история, тем более в пору гражданских войн и репрессий, — и самопожертвование детей во имя родителей, родителей — ради детей, и ужас предательства. Но мы обратимся не к истории, а к тому идеалу, который хранят поэзия и язык.
А отец несчастный — уже не отец —
— Икар! — взывал. — Икар! Где ты? И перья увидел в волнах...
Так описывает Овидий гибель Икара и горе осиротевшего Дедала. Лишившись сына, отец — “уже не отец”. В одном из ранних диалогов Платона юноши дразнят приятеля: “„У тебя есть щенки?” — „Есть”. — „И отец их тоже принадлежит тебе?” — „Да”. — „Стало быть, он твой отец и ты — брат щенят”. — „Он не мой отец, а щенят”. — „Значит, по-твоему, можно быть в каком-то отношении отцом, а в каком-то — нет?”” Если отцовство понимается биологически и для него достаточно самого акта порождения, из платоновской шуточки нелегко выпутаться. Давно известно, что римские скульптуры отличаются от греческих индивидуальностью выражения, портретного сходства. Историк О. Эдельман в Лувре продолжила это наблюдение: с той же тщательностью, с какой у римских статуй проработаны черты лица, у греческих исполнен детородный орган. Для римлян же возможно быть отцом в одном отношении, а не в другом: отец нуждается в сыне.