О бъяснение заглавия. “К. р.”. — значит короткие рассказы, каковых недавно набрали на две огромные антологии1. Почему “к. р.”? Ну, во-первых, “к. р.” — это звонко и научно: термин! Во-вторых, сокращение “к. р.” вызовет в памяти (должно вызвать!) другие “К. р.” — “Колымские рассказы”, репрессированного за к. р. т. д. Варлама Шаламова. А мне только того и надо. (Зачем? Будет объяснено.) В-третьих, пусть нахлестом, наплывом вспомнится К. Р. (Константин Романов — поэт и драматург), который хотел заслужить признанье и любовь родного православного народа — не царской кровью, не благородством происхождения, но стихами и драмами. Пусть представится такая поучительная картинка: К. Р. за чтением “к. р.”.
Прощание с юностью? Сейчас объясню. Я и сам во времена оны пытался “лепить” “к. р.”. Я думал, что я один такой — умный и необычный. Новый Кафка, “еще один Хармс”, выросший словно гриб после дождя... Как вдруг выяснилось, что нас эвон сколько... на тыщу (в общей сложности) страниц, а сколько осталось “за бортом”? И все лучше, чем я. (Хотя не так хорошо, как у Кафки... или у Хармса.) Представьте ситуацию: все то, что казалось мне “личным” (лишним), тайным, глубоко выстраданным, индивидуально придуманным, штучным и самодельным, было, оказывается, широко распространенным явлением в среде того поколения и того социального слоя, к которому принадлежал я. Это было не штучно, а “серийно”. “Марш одиноких” — вот как назвал схожую ситуацию Сергей Довлатов.
Удача (или удачливость) Сергея Довлатова как раз тем и определилась, что он понял, как легко лепить фантасмагории про “летающих полковников”, чудаков, разгуливающих по проводам, — и круто повернул к “жизнеподобному” искусству. От “магического реализма” к “нон-фикшн” — поучительная траектория. “Магам” и “мистикам”, “кафкам” и “хармсам” волноваться не следует. Мы жили и живем в фантастическом обществе. В наших “нон-фикшн” “жизнеподобия” не получится. Скорее даже так: как раз в наших-то “нон-фикшн” жизнеподобия-то и не получится.
Но я сейчас о другом. О том странном ощущении конца эпохи? мира, с которым был связан? Да — о прощании с юностью.
“К. р.” не желают иметь с реальностью ничего общего. Полное пренебрежение окружающим миром. Отчаянное доказательство парадоксального тезиса: можно жить в обществе — и быть свободным от общества. Я — бог в своем мире. Хочу, чтобы мой герой поймал рукой звезду, — поймает (А. Андреев, “Евсеев и звезда”). Хочу, чтобы эта звезда была вкручена в пустой патрон вместо лампочки и светила бы у главного героя в сортире, — будет светить! Что неподвластно мне? Как некий демон, отселе править миром я могу! Вот это писательское всевластие и заставляет этак... гм-гм... по-марксистски вглядеться в социальные корни “к. р.”. Ума большого не надобно, чтобы сообразить: писательское всевластие впрямую, вплотную связано с полным и плотным человеческим, гражданским, политическим бессилием. И это так естественно, так понятно для моего поколения, для людей, выросших в обществе, построенном утопистами, то есть в стране антиутопии... Парадокс, до которого Бердяев додумался: самое страшное в утопиях то, что они сбываются, — был для этого поколения даже не аксиомой, но трюизмом, пошлостью. Гораздо интереснее смотрелся бы такой выверт: “Самое страшное в утопиях то, что они, сбываясь, не сбываются и сбываются, не сбываясь”.
Впрочем, я сбиваюсь. Господство над “социальной материей” было заказано, закрыто навсегда, зато с тем большей силой господствовали в сфере “идеального”. Мир вокруг был сер, серо-стабилен. Уверенность в завтрашнем (таком же скучном) дне не покидала человека; хотелось неуверенности. Кафка был не ужасом, а почти что мечтой.
Что такое короткий рассказ? Или — “сверхкраткий рассказ”, по определению Сергея Юрьенена? Точка, из которой разбухает бесконечность романа. В сущности, любой роман по природе своей распухает во вселенскую бесконечность. В сущности, любой рассказ по природе своей сжимается в “атомарную” точку. Очень часто “к. р.” кажется слишком длинным. “Петр I шел с сушеным крокодилом под мышкой” (Артур Кангин, “Петр I и Меншиков”). Достаточно. Рассказ готов. Для чего разжижать этот остросюжетный многозначный рассказ в одно предложение — ёрническим многословием? Тут тебе и Меншиков, помогающий Петру прорубать окно в Европу, тут тебе и Екатерина, схватившая насморк из-за европейского сквозняка, — неостроумно, неоригинально. Такие же длинноты в юморесках Феликса Кривина, помещенных в антологии “Очень короткие тексты” в разделе “На подступах”: “Отец инквизитор подмигнул Галилею и шепнул: „А все-таки она вертится!”” Для чего к этой отличной “непричесанной мысли” в стиле Станислава Ежи Леца пришпандоривать длиннющее полустраничное объяснение?