Именно этот парящий в небесах викторианец вспоминается, когда читаешь “к. р.” Житинского, помещенные в антологию “Жужукины дети...”. В антологию “Очень короткие тексты” “к. р.” Житинского не включены. Составитель, Дм. Кузьмин, посчитал, по-видимому, что они разрушат общий мрачноватый колорит его антологии. Правильно посчитал. Это Кафка, научившийся улыбаться. Грегор Замза у Житинского, обнаружив, что превратился в жука, страшно бы обрадовался, раскрыл бы тяжелые надкрылья, расправил бы прозрачные крылья, зажужжал и вылетел бы в окно. “Как хорошо, — думал бы он, — если бы не мое ожуковление, я никогда не узнал бы счастья полета!” Кафка, сделанный былью, если не гибнет, то неудержимо приобретает швейковские черты. Что, в общем-то, объяснимо. Допустим, Грегор Замза не просто так превратился в жука, к нему пришли с ордером на арест, а он возьми и превратись... Не самый худший вариант, согласитесь. (Впрочем, Кафки, умевшие шутить, были в литературе раньше, чем Кафка, шутить разучившийся. Вспоминается Свифт. Пелевин, к примеру, со своим истовым человеконенавистничеством ближе всего к безумному ирландцу.)
Добродушие — обязательная и обаятельная черта писателей, прошедших советскую школу.
Вот рассказ Андрея Битова “Любители”. Шофер, пытавшийся не задавить курицу, четыре раза перевернул свой автомобиль, теперь стоит на обочине и гогочет, глядя на свою перевернутую машину. Курица спаслась, автомобиль — вдребезги. Ясно, что автор “к. р.”-ов из младшего поколения написал бы, что в автомобиле погибла вся семья автомобилиста. Пытался спасти курицу и погубил свою семью — ведь правда смешно? И дело здесь не только в отсутствии добродушия, но и в потере ощущения серьезности литературы. О чем вы? Это ведь не более чем игра, это все — придумано, выдумано.
Что напоминают “к. р.”. “К. р.” напоминают рецензии: пересказ большого эпизода и извлечение из него морали. Ну, допустим: “Один коллекционер старинной мебели купил шкаф. Стал выдвигать ящики старинного красивого шкафа. В одном из ящиков обнаружил длинную косу и спустя некоторое время понял: это — не шкаф! Это — красавица! Злой волшебник заколдовал ее. Коллекционер влюбился в шкафоженщину, а глупые люди заперли его в сумасшедший дом. Сами они — шкафы!” Так автор “к. р.” “сделал” бы рассказ Мопассана “Волосы”.
“К. р.” напоминают подстрочники. (Впрочем, в самом родственном “к. р.” жанре — верлибре — есть что-то переводное, подстрочниковое.) “Смерть — большая. Смерть — веселая. Она гогочет из середины нашей жизни, когда мы еще живы-живехоньки”. Так автор “к. р.” “сделал” бы стихотворение Рильке.
“К. р.” напоминают “рассказ в очереди” (был такой жанр советского фольклора, образцы которого собирали в основном фольклористы в штатском). “Вот привозили в детский сад на дачу молоко, а одна воспитательница (шлюха такая) в этом молоке купалась, чтобы кожа была упругая. Ну вот однажды захлебнулась и утонула, а дети это молоко пили...”
“К. р.” напоминают басни. Правда, басни особого рода: с моралью, вытекающей из текста каким-то особенным, необычным руслом. Басни Крылова, с их реалистическими бытовыми интонациями, прочитанные глазами Л. С. Выготского, — вот что такое “к. р.”... Притчи? Ну что-то вроде... Если бы автору “к. р.” довелось написать новый вариант “Стрекозы и Муравья”, то у него Стрекоза явилась бы к Муравью во главе вооруженного отряда и — пинками вытолкала бы куркуля на мороз. Кстати, именно так и было. В 1928 году Сталин в своей речи о хлебозаготовках говорил о том, как некий сибирский мужик в ответ на предложение сдавать “хлебные излишки” весело ответил: “А ты, парень, спляши! Может, тогда я тебе хлеб и отдам...” “Сплясал”. В 1929-м крахнул “великий перелом”...