“К. р.” напоминают мультипликацию. Чаще всего герои “к. р.” — летают. Разумеется, с ними приключаются и другие неприятности, но полет — главное! Честертон верно понял эту тайную мечту викторианца — такой, как он есть: в цилиндре, с тростью, респектабельный, солидный — деловито выйти в окно и полететь над улицей, раздувая седеющие бакенбарды, трубя ноздрею. Понятно, что это — кадры из мультфильма. Многие “к. р.” (особенно написанные женщинами) кажутся сценариями мультфильмов или заявками на них. Например, рассказ Нины Габриэлян про то, как бабушка, обиженная домочадцами, превратилась в олениху. Почему, собственно говоря, кажутся?! В подборке рассказов Марины Вишневецкой опубликован самый что ни на есть сценарий мультфильма — “Слон и пеночка”. Я, по крайней мере, этого “слона” с этой “пеночкой” видел по телевизору в программе “Спокойной ночи, малыши”. В подборке рассказов Розы Хуснутдиновой опубликован сценарий другого мультфильма — “Как прекрасно светит сегодня луна”. Хороший мультфильм. Душевный.
Генеалогия. “К. р.” возвращают к истокам литературы. Сказка, побасенка, анекдот, страшная история, рассказанная шепотом в засыпающей палате пионерлагеря. Если вспомнить литературных родоначальников этого “инфантильно-инфернального” жанра, то это, конечно, заодно с Амбруазом Бирсом Эдгар По и Гофман. Расстриги романтизма, спустившие мистические тайны с заоблачных высот на землю. Любопытно, что именно в романтизме был опробован этот жанр — “к. р.”... Полубезумный эксцентрик Клейст перед самой своей смертью выучился писать такие вот короткие остросюжетные — для газетной статьи предназначенные — рассказики. У того же Клейста есть удивительное эссе, которое можно было бы поставить развернутым эпиграфом к двум антологиям: “О театре марионеток”: “...рай заперт, и херувим за нами следит; мы должны обогнуть мир и посмотреть, нет ли лазейки где-нибудь сзади. Вдобавок... у... кукол есть то преимущество, что они антигравны. О косности материи, этом наиболее противодействующем танцу свойстве, они знать не знают, потому что сила, вздымающая их в воздух, больше той, что приковывает их к земле... человек просто не в силах даже сравняться в этом с марионеткой. Лишь боги могут тягаться с материей на этом поприще; и здесь та точка, где сходятся оба конца кольцеобразного мира”.
Обнаруживаешь, что такие марионетки действуют в большинстве “к. р.”. Они — абсолютно пластичны. Они — антигравны. Герои “к. р.” с такой чарующей легкостью отрываются от земли из-за своей марионеточной природы. Абсолютная, ничем не сдержанная свобода автора в отношении своих персонажей опять-таки вынуждает вспомнить, в каком обществе рождались “к. р.”. Тоталитаризм, выгнанный в дверь, просачивался хоть через печную трубу. Всеобъемлющее всевластие, от которого ускользал художник в мир фантазмов, оборачивалось всевластием в том мире, который создавал сам художник. Он воссоздавал точный сколок того общества, в котором жил. Пушкин, который с удивлением говорил: ну и штуку удрала со мной Татьяна, — немыслим в этом мире. Если эта Татьяна умеет летать, а этот Ленский вечерами выбирается из могилы, выковыривает из груди пулю и весело восклицает, перекатывая пулю из ладони в ладонь: “Горяченькая! Жжет!” — то что удивительного для автора могут учудить такие герои? Они могут все — и именно поэтому они безвластны, они — несвободны...
“К. р.”, с одной стороны, свидетельство победы над косной материей. Художник, творец вырывается из мира тотальной несвободы в мир, где он безгранично свободен. Художник следует набоковскому совету, данному в “Истреблении тиранов” и “Приглашении на казнь”. Не-свобода его не касается. Он свободен, как может быть свободна душа. С другой стороны, “к. р.” — свидетельство победы косной материи в том мире, который он создает: он — абсолютный властелин, значит, в этом мире нет свободы. Герои “к. р.” — антигравны, как марионетки, а не как ангелы. И умный художник в какой-то момент не может не почувствовать, что он и сам — кукла, марионетка.
Только разбившийся насмерть знает счастье полета. Ангелам, птицам и марионеткам счастье полета неведомо, они привыкли летать, как люди привыкли ходить.
Почему я не модернист. Этот давний спор между Михаилом Лифшицем и Григорием Померанцем вспомнился мне, когда я читал рассказ Вилена Барского (лауреата международной премии им. Давида Бурлюка, 1991, Тамбов) “Портрет и лицо”.