Советские истоки жанра. Это ошибка — будто советское время было склонно к одним эпопеям. Отец основатель советской литературы дал парадоксальные образцы как эпопеи, так и “к. р.”. С одной стороны — нескончаемый “Клим Самгин”, чем дальше, тем больше превращающийся в зашифрованный даже для самого себя, тайный, безжалостный интимный дневник; с другой — короткие остросюжетные новеллистические “Заметки из дневника”. Литературное приличие советской эпохи позволяло, чтобы не сказать предписывало, “одну” и “другую” сторону. Мастер, отгрохавший эпопею на много томов, мог себе позволить небрежной, но точной кистью “набросать” миниатюрки. “К. р.” оказывался частью производственного процесса по изготовлению сверхроманов, эдакая стружка, выгибающаяся из-под резца виртуоза. Как (по наблюдению Ан. Кудрявицкого) “к. р.” сами собой “слипаются” в огромные циклы, так и эпопея разваливается на гигантское количество “к. р.”. Однако главная “родственность” эпопеи и “к. р.” даже не в этом. То и другое — нечитабельные жанры. Эпопея слишком длинна, чтобы ее читать в метро, а “к. р.” слишком короток, чтобы вчитываться, медлить, доискиваясь смысла. “Блоха” и “слон” требуют одинакового времени для разглядывания. (Между прочим, и в этом тоже — мораль стихотворного “к. р.” Ивана Андреевича Крылова.) Эпопея и “к. р.” — продукты чистого искусства, искусства для искусства. Но советское общество как раз и было “эстетским” обществом, в точном значении этого слова. Диктатура производителей над потребителями — это ведь и есть “производство для производства”, “искусство для искусства”. Уайльд прав: для эстетов вовсе “неплохо устроить социализм”.
Все здесь было наоборот. Единственной в мире страной, где детские книги стали статьей дохода, был Советский Союз. Детские стихи и рассказы, которые Корчак, например, писал по “мандату долга”, а Астрид Линдгрен — по вдохновению, писались для заработка. А “сверхкраткие” рассказы, которые Вилье де Лиль-Адан или Чехов писали, чтобы заработать на жизнь, становились продуктом чистого вдохновения.
Павел Басинский не даст соврать, а Владислав Ходасевич подтвердит: Горький ненавидел правду — бога свободного человека. Заставлял себя любить — и тем больше ненавидел. Соцреализм, советская литература вышагнули из двух Горьких: из “дятла — любителя истины” и из “чижа, который лгал”. “Дятлы” отстукивали эпопеи “Дело Артамоновых” и “Жизнь Клима Самгина”, а веселые чижы отсвистывали “к. р.” вроде “Заметок из дневника”. Как и положено в парадоксальнейшей стране — России, — “дятлы” достукивались до самой отвратительной лжи, зато “чижы” провирались до истины.
Антиномии “к. р.”. В этом жанре как ни в каком другом ощутимы две взаимоисключающие максимы: прогресс, развитие, эволюция имеет место быть в литературе и — нет и не может быть никакого литературного прогресса, никакой литературной эволюции. Литературный прогресс, развитие есть, поскольку амбруаз-бирсовские, гофмановские, эдгар-поэвские рассказы — “Будет суп” Виктора Голявкина, “Велосипед” Николая Байтова, “Кошкин дом” Владимира Беликова — потребовали бы от самих Амбруаза Бирса, Гофмана, Эдгара По большего “листажа”. Просто сюжетные ходы, ставшие ныне литературными штампами, этими писателями разрабатывались впервые и то, что тогда надо было растолковывать, сейчас подвластно одному только намеку. Литературного прогресса нет и не может быть: пусть Гоголь не знал сюжетных ходов, известных ныне каждому из авторов “к. р.”, — ну и что? Ну-и-что?
“К. р.” и Андерсен. Пока я читал “к. р.” очень плохие или очень хорошие (а особенности жанров проявляются сильнее всего “по краям”, там, где жанр скатывается в “зияющую вершину” графомании или взлетает в “сияющую пропасть” шедевра), мне все время вспоминался Ганс Христиан Андерсен. “„Как мир велик!” — сказали утята” — это можно было бы поставить эпиграфом к любой антологии “к. р.”.
Порой андерсеновское используется автором “к. р.” совершенно сознательно, с провокативной пародийной целью. Так, Евгений Попов в “к. р.” “Стая лебедей, летевшая по направлению к Египту” дает иронический вариант “Нового платья короля”. Сумасшедший майор, восклицающий в трамвае, двигающемся через “мост над великой сибирской рекой Е.”: “Гляньте, товарищи! Гляньте! Стая лебедей летит по направлению к Египту!.. Стая лебедей!” — голый король из сказки Андерсена. Пассажиры трамвая, бурно радующиеся лебедям, “летящим по направлению к Египту” (“...тут в трамвае началось буйное веселье. Люди совершенно незнакомые братски обнимались и поздравляли друг друга... „Ура! Ура! Ура!” — кричали присутствующие”), — разумеется, подданные голого короля, восхищающиеся его новым платьем, зато грубый “мальчонка, лет десяти... будущий преступник”, тихо сказавший майору: “Дяденька майор! А ведь ты спятил? Да? Так и так твою мать!” — естественно, тот самый мальчик, что воскликнул: “А король-то голый!” Тут-то автор “к. р.” и совершает ловкий перещелк “тумблером” читательского восприятия. “И все замерли. А майор отвернулся и не стал ничего опровергать. Мальчонка показал взрослым кукиш и вышел на следующей остановке по своим надобностям”. Спятивший майор оказывается слабым симпатичным сказочником, “навеявшим сон золотой”, зато честный мальчонка обещает стать “будущим преступником”, холодным и бездушным прагматиком. Евгений Попов точно почувствовал скрытый парадокс сказки Андерсена. Голый король — больший ребенок, чем ребенок, крикнувший: “Голый король!” Или: нехорошо говорить голому, что он — голый, даже если он — король.