Вообще, в тот момент, когда “к. р.” становятся похожи на сказки, авторы “к. р.” становятся похожи на сказочников, приобретших жутковатый исторический опыт. Андерсены эпохи войн и революций XX века.
Паскаль и Розанов — авторы “к. р.”. Осколочность, бризантность “к. р.” вынуждают меня решиться на еще один сомнительный афоризм: “к. р.” — обломки огромной литературы. “К. р.” не просто атомы литературы, но взорванные атомы когда-то бывшей литературы. Каждый “к. р.” — небольшой такой портативный атомный взрывчик. Финал. Такие “взрывчики” уже случались в литературе, и ничего! “Фрагментарность, знаете ли, приходит и уходит, а литература — остается!” Почему бы не счесть “Мысли” Паскаля, “Афоризмы” Лихтенберга или Ривароля — просто “к. р.”? Жутковатая шутка горбуна Лихтенберга (прямо-таки — жутка, а не шутка): “Виселица с громоотводом” — чем не самый короткий “к. р.”? А удивительное наблюдение роялиста и переводчика Данте на французский язык Ривароля: “Человек, привыкший писать каждый день, рискует превратиться в того врача, который, умирая, щупал пульс у собственного кресла”? Современный автор “к. р.” обязательно продолжил бы метафору, выдул бы сюжет из предложенного образа: “Пульс обнаружился. Врач умер. Кресло — воскресло”. Но главное — Паскаль! Метафизическая основа “к. р.” — паскалевский ужас перед “двойной бездной”, бездной микро- и макромира, зажатость между пустотой сверху и снизу, страх от “молчания этих беспредельных пространств”. Фундамент “к. р.” — паскалевская невозможность связать, соединить фрагменты навек распавшегося, разлетевшегося в разные стороны мира. Отсюда и афористичность. В идеале “к. р.” стремятся к афоризму — идиотскому, как у Козьмы Пруткова, глубокомысленному, как у Паскаля, насмешливому, как у Ривароля, печально-насмешливому, как у Станислава Ежи Леца, нервно пробормотанному, как у Розанова.
Розанов — еще один из отцов основателей жанра. Вот “к. р.” Юлиана Селю (именно о его “к. р.” Михаил Бахтин говорил его двоюродному брату Дувакину: “У нас сейчас нет глаза и уха для этого”): “Бывает, что родной голос в телефоне возникает, расцветает не сразу. Бывает, что сначала он слабый, тусклый, по-странному чужой: не для своих, не для меня; я его таким не слышал — для чужого, настороженный. ...Но вот голос узнал, ожил, заструился, наполнил трубку, зазвучал. Душа отошла, согрелась — подошла. Как зверушка к решетке”, — на мой взгляд, это настоящий “опавший листок” из коллекции Василия Васильевича. Это естественно: Розанов — “Паскаль” нового времени, “Паскаль”, навострившийся писать в газету. В газете должно быть коротко и интересно, скандально и сюжетно, воз-бу-жда-юще! На стыке “паскалевского” и “газетного” рождается современный “к. р.”. “Жена входит запахом в дом мужа” — современные “к. р.” пропахли газетой, претендующей на паскалевскую философичность.
Обманки “к. р.”. В “к. р.” писатель уходил, как в Запорожскую Сечь, как крепостной — в казаки; как пушкинский Алеко и толстовский Федя Протасов — в цыгане. “Степь. Десятый век, не свобода, а воля”. ...А потом оказывалось, что “к. р.” накладывает безжалостные ограничения. Если читатель во втором абзаце угадал “течение событий” — до свиданья, автор промахнулся. Мнимая философичность губит “к. р.”, как и настырное морализаторство. Вот рассказ Юрия Мамлеева “Куриная трагедия” — надо же было тратить столько слов, чтобы сказать: все мы — слепые курицы перед лицом судьбы, а иная курица будет почеловечнее, пофилософичнее, прикосновеннее к вечности людей, сожравших эту самую курицу-философа за обедом.