Кошка, конечно, хороша, но при внимательном прочтении “к. р.” выясняется, что в нем имеет место быть еще один не менее замечательный герой — писатель, с мрачной самоубийственной тоской уставившийся на улицу. Раз — заметил кошку, улегшуюся на рельсы, два — заметил кошку, улегшуюся на рельсы, не исключено, что три, четыре, пять — замечал кошку, ложащуюся на рельсы. И так весь день — кошка ложится на рельсы, а писатель за ней наблюдает.
Конец “к. р.” должен был наступить с концом советской эпохи. Исчезло “сопротивление материала”. Чопорность признанной литературы подпитывала настоящую свободу “к. р.”, но когда все разрешено, настоящий писатель должен сам себе что-то запретить. Настоящая свобода — в самоограничении. Настоящее могущество — в самоумалении. Помните великую притчу о ребенке Микеланджело, слепившем скульптуру из снега и расплакавшемся: “Дай мне мрамор...”? Авторы “к. р.” оказались детьми — Микеланджело, лепящими из снега. Большинству это занятие нравится. Некоторым не слишком. Как говорят, Довлатов восхищался французским прозаиком, который написал целый роман, пренебрегши одной буквой алфавита. А у самого Довлатова нет ни одного предложения, где слова начинаются с одинаковых букв. Почему Довлатов взял себе это за правило? Разумеется, для того, чтобы создать “сопротивление материала”. Он ведь и сам был автором “к. р.”, и сам чувствовал, как легко лепится его мир из “подручного материала”, — потому и усложнял задачу.
“К. р.” рассчитан на сотворчество: читатель достраивает недостающие звенья. Читателю советуют: гляди, как это просто! Ты ведь и сам можешь это придумать, ты ведь и сам можешь это увидеть. “Между домов проплывают медленные рыбы”. Читатель должен догадаться: эти рыбы — сны, эти рыбы — прозрачны. Поэтому их чаще всего не замечают. Но автор “к. р.” заметил и рассчитывает на то, что и читатель заметит. “К. р.” заискивает перед читателем и огрызается вполне по-розановски на непонятливых: “Я с читателем не церемонюсь. Пшел к черту!” Легкость создания “к. р.” связана с тем, что в “к. р.” может произойти все, что угодно, и поэтому чаще всего в этом “художественном пространстве” ровно ничего не происходит. “Дерево покрылось перьями и засвистело, как птица. Дерево шевелило крыловетками и силилось взлететь. Щелкнул выстрел. Пуля попала в ствол. От боли дерево вырвало корни из земли и взлетело. Потом повалилось набок. Пока подходил охотник, древоптица медленно, словно издеваясь, превращалась в обыкновенный клен, вывороченный с корнем. Охотник подошел поближе и взял в ладони убитого воробья”. Подобной постсимволистской муры можно накидать возами, вагонами — вези не хочу! Интересна и фантастична не эта мура сама по себе, интересен и фантастичен ее реальный социологический и психологический исток. Если внимательно присмотреться ко всем “к. р.”, то легко обнаружится нечто общее — удивительное сочетание бессилия и мощи, ничем не сдерживаемой свободы и абсолютной зависимости от любых самых ничтожных обстоятельств. Вернусь к уже сформулированному: автор и герой “к. р.” умеют летать (или им кажется, что они умеют летать) и не умеют ходить (без всякого кажется.) Вероятно, здесь схвачена какая-то общая проблема современного человека. Поразительное всесилие: маг по сравнению с каким-нибудь Леонардо да Винчи — и полное неумение жить: ребенок по сравнению с каким-нибудь средневековым крестьянином.
С.-Петербург.
Биографическую справку см. в № 3 “Нового мира” за этот год.
1“Жужукины дети, или Притча о недостойном соседе”. Антология короткого рассказа. Россия, 2-я половина XX века. Составитель Анатолий Кудрявицкий. М., “Новое литературное обозрение”, 2000, 625 стр.; “Очень короткие тексты”. В сторону антологии. Составитель Дм. Кузьмин. М., “Новое литературное обозрение”, 2000, 395 стр.
Внутренности кузнечика
От редакции. Мы решили вопреки обычаю познакомить читателя сразу с тремя откликами на короткий роман Николая Кононова. Причина тому — новизна и “многослойность” этой прозы, ставящей перед критиками нетривиальные задачи. На нашем маленьком “стенде” демонстрируется, как по-разному реагируют интерпретаторы на одни и те же “горячие точки” романа, и нам этот опыт представляется поучительным для понимания и сложного текста, и рецензионных задач.
ВНУТРЕННОСТИ КУЗНЕЧИКА
Николай Кононов. Похороны кузнечика. Роман. СПб., “ИНАПРЕСС”, 2000, 288 стр.
Д евять веков понадобилось русской литературе, чтобы вступить наконец в святая святых — в область человеческой психики, чтобы описать не поступок, не действие и его результат, но неуловимое — жизнь чувства. Еще век прошел, прежде чем литература решилась коснуться жизни тела, откровенно рассказать о физиологических аспектах человеческого бытия, сосредоточившись, понятно, на самом из них волнующем...