Что же касается мальчика, он исчезает.
А относительно пения, песня легко
то форму города некоего принимает,
то повисает над городом, как облако.
Стихи, принимающие форму города, при том, что “Свердловск” изначально и по определению не имеет формы, — задача не для бездарного пера. Тут действительно надо быть очень-очень “своим”. И однако (все-таки у меня не получилось не присоединиться к хору доброжелательных предостережений) та эстетика и та мифология, с которыми сейчас работает Борис Рыжий, исчерпаемы и конечны. Быть всегда таким, каков он сейчас, у Рыжего не получится. Что ободряет и вселяет некое подобие уверенности в будущем молодого автора — он имеет в русской поэзии (а не только в маргинальном сообществе, во многом все-таки декоративном) и почву, и хорошую родословную. Как Есенин, как Павел Васильев, Рыжий пишет стихи о себе — в том смысле о себе, что наполнение лирического героя собой происходит по полной программе. Дистанция минимальна, переживание непосредственно, чувства натуральны; именно это, а не блатная романтика позволит Рыжему определить и занять свое законное место в литературе. Таким образом, автор никогда не сможет убить своего “дармоеда” на подсиненном ночном пустыре; проще поверить наконец в его существование.
Ольга СЛАВНИКОВА.
Екатеринбург.
I. Уго Перси. Звуки на перекрестке
I. UGO PERSI. I suoni incrociati. Viareggio — Lucca, 1999, 295 p.
УГО ПЕРСИ. Звуки на перекрестке.
Интердисциплинарные исследования все больше утверждаются в современной культурологии. Союз литературы и музыки в русской культуре — тема с несомненной традицией и с существенной библиографией. Книга профессора Бергамского университета Уго Перси посвящена (как указано в ее подзаголовке) тому историческому отрезку, который определен исследователем как “Россия романтизма”. На основе обширных и разноязычных литературных источников книга дает впечатляющую синтетическую картину встречи слова литературного и звука музыкального.
Структура книги следует за движением русской литературы с конца XVIII по середину XIX века, которое рассматривается в связи с интересом к музыке у отдельных представителей писательского мира и, шире, в связи с формированием музыкальной культуры в России тех лет. Обширное и сложное историко-культурное построение, освещающее как музыку в мире словесности, так и словесность в творениях музыки, включает ряд монографических глав, посвященных наиболее ярким и известным читателю личностям — Грибоедову, Владимиру Одоевскому, Пушкину, Лермонтову, Гоголю, Соллогубу. Привлекаются и имена Дельвига, Веневитинова, Станкевича. Их жизнь и творчество исследуются под углом их интереса к музыке и проникновения музыкальных мотивов в их произведения (интересна, например, глава, посвященная “маленькой трагедии” “Моцарт и Сальери”). Привлечение мемуаров, переписки, архивных сведений придает тексту несомненную живость, рельефность, почти беллетристический, романический характер; это, например, относится к красочным портретам Зинаиды Волконской и Владимира Одоевского. Особенно удачна глава о последнем, насыщенная бытовыми картинами, историческими и философскими комментариями.
Сложное переплетение сообщаемых фактов и событий, подчас далеко отступающих от непосредственной тематики, способствует созданию убедительной, в некоторых аспектах даже новой картины становления русской культуры в первой половине XIX века. Музыка как таковая, музыкальные жанры и стили, отдельные персонажи выступают как значимые моменты в общей широкой полемике по вопросам романтической эстетики. Как особая грань исследования здесь присутствует тема проникновения немецкой культуры в Россию и ее освоение русским культурным миром. В этом плане особенно интересны страницы, посвященные восприятию музыки Бетховена, ее трудной судьбе в России, или полемика “за” и “против” итальянской музыки и в защиту Моцарта.
II. Серена Витале. Ледяной дом
II. SERENA VITALE. La casa di ghiaccio. Venti piccole storie russe. Milano, Mondadori, 2000, 223 p.
СЕРЕНА ВИТАЛЕ. Ледяной дом. Двадцать маленьких русских историй.
Имя Серены Витале, итальянской исследовательницы русской литературы, стало широко известно в Италии и в других странах, причем не только среди специалистов-литературоведов, после появления ее книги “Пуговица Пушкина” (1995), ныне уже переведенной на шесть языков, включая и русский. Интерес, который вызвала эта книга, объясняется не только ее темой: последние дни поэта, история его трагической смерти, — но и неординарной трактовкой этой темы, к которой обращалось так много пушкинистов, вернее сказать, особенностью исследовательского метода. Литературоведческая манера С. Витале, несомненно, своеобразна. Скрупулезные архивные разыскания, их точное научное использование сочетаются с полетом воображения, со смелыми догадками, гипотезами, иногда даже вымыслом, с целью как можно убедительнее воссоздать события, эпоху, характеры — целостную картину, живо нарисованную писательским пером, часто не чуждающимся кинематографических приемов.