Три следующие главы освещают роль искусства в жизни Москвы этих лет. В главе, посвященной архитектуре и живописи, подробно обсуждаются творческие эксперименты Мельникова, Щусева, Ладовского, попытки конструктивистов создать новый стиль в архитектуре и применить его в условиях столицы. Особое внимание автор обращает на роль зародившегося в те годы искусства дизайна (например, место афиши в общественной жизни и во влиянии на массы), на значение творческих поисков таких художников, как Родченко, Попова, Эль Лисицкий. Текст сопровождается обширными иллюстрациями, к сожалению, бело-черными (как и во всей книге).
В главе “Литературная жизнь в Москве” рассматривается динамика литературного процесса (литературные группы, журналы, полемика, дискуссии). Лаконично, но рельефно охарактеризованы Маяковский, Катаев, Ильф и Петров, Олеша. Больше всего внимания уделено Михаилу Булгакову, названному здесь “певцом Москвы”.
Завершается это увлекательное путешествие по Москве 20-х годов знакомством с театром и кино. Тут подчеркивается значение экспериментов Мейерхольда не только для советского, но и для европейского театра и дается интересный анализ некоторых наиболее известных его спектаклей (“Мистерия-буфф”, “Лес”, “Ревизор”, “Клоп” и др.). С похвальной объективностью сочувствующий авангарду автор не обходит вниманием и судьбу, тоже нелегкую, МХАТа, обращаясь к таким спектаклям, как “Горячее сердце” или “Дни Турбиных”...
В области тогда еще молодого советского кино книга выделяет два главных направления: это, естественно, революционное кино, представленное в первую очередь С. Эйзенштейном, и документальное кино — начинание Дзиги Вертова “Киноглаз”.
Еще и еще раз подчеркнем высокую ценность иллюстративного материала (фотодокументов и проч.), обогащающего книгу.
Татьяна НИКОЛЕСКУ.
Милан.
ПОЛКА КИРИЛЛА КОБРИНА
ПОЛКА КИРИЛЛА КОБРИНА
+7
Андрей Арьев. Царская ветка. СПб., Издательство журнала “Звезда”, 2000, 192 стр.
Андрея Арьева не отнесешь к плодовитым авторам, библиография его печатных работ невелика. Не отнесешь его и к литературным критикам в современном смысле этого слова. Литпроцесс он не “отслеживает”, мест не распределяет, иерархий не создает. Он скорее эссеист, но не в новейшем духе — борхесианском, честертоновском, бартовском, а, пожалуй, в дореволюционных русских литературных традициях. В его жанровой родословной — князь П. А. Вяземский (прежде всего как автор книги о Фонвизине), И. Анненский (не поэт, конечно, а создатель “Отражений”), В. Розанов. И безусловно, эмигрант Ходасевич. Да, еще один эмигрант — Кончеев; только влияние последнего не жанровое, а стилистическое.
Книгу составляют два больших эссе, опубликованные в свое время в журнале “Звезда”; оба посвящены поэзии; в первом случае объект описания предстает географически-поэтическим (“Царское Село в русской поэтической традиции и „Царскосельская ода” Ахматовой”), оборачиваясь в итоге поэтико-философским, во втором он кажется чисто поэтическим (“Маленькие тайны, или Явление Александра Кушнера”), но трансформируется в географически-поэтический (Кушнер — поэт нормы1, антиромантик, “культурный поэт”, а значит, истинно петербургский).
“Царская ветка” написана точным, гибким, изящным языком, ее интонация энергична, многие места хочется просто цитировать без комментария. “Докажет ли свою правоту Кушнер разладом с эпохой и гибелью? Я склонен подозревать чудеса”; “Берет он у культуры много, но ни за чем не следует вполне. Напевая Михаила Кузмина, он прогуливается с томом критики Владислава Ходасевича под мышкой”; “Начинается пора тоскливых по своей сущности сентенций, произносимых на радость вмиг добреющим критикам”. Замечателен в своем роде и типично питерский, антимосковский выпад: “К сегодняшнему дню у Кушнера доминирует, становится направляющей ось „Север — Юг” — вместо привычной в XX веке (и для молодого Кушнера) оси „Восток — Запад”. Москва на этой магистрали из конечного пункта превращается в транзитный полустанок с буфетом”. Сколько яда в засохших бутербродах этого “буфета”...
Книга написана настолько хорошо, что хочется подражать ее стилю. Вот и рецензент сочинил нечто в том же духе (и тоже про поэта Кушнера): “Но ей-Богу, ей-Богу, я бы подпустил мистического сквознячка... Хотя бы из эстетических соображений... Знаете ли, все эти кровавые зори...”