Андрей Лебедев. Повествователь Дрош. Книга прозы. М., “Глагол”, 1999, 127 стр.
Это действительно “книга прозы” — не “рассказов”, не “повестей”, а просто “прозы”. Последнее время в отечественной словесности характеризуется размыванием жанровых границ: не только между социально близкими “рассказами” и “повестями” или “повестями” и “романами”, но и между антагонистами f iction и non-fiction. В результате мы (и то с определенной долей неуверенности) можем говорить лишь о “прозе”; прочие жанровые классификации все более переходят в компетенцию разного рода комиссий и комитетов, раздающих премии.
Итак, перед нами “проза”: изобретательная, ориентированная на медленное чтение с припоминанием. Последнее же, если верить Платону, и есть суть знания, точнее, познания. Любое литературное произведение “читаешь”, “узнаешь”, “познаешь” лишь в той мере, в какой “припоминаешь”; причем “припоминаешь” не только (и не столько) соответствующий авторскому собственный экзистенциальный или бытовой опыт, сколько “традицию” — культурную, литературную, — за ним, произведением, стоящую. Что бы там ни говорили любители “первичной литературы”, не бывает прозы или поэзии “культурной” и “не-(а-)культурной”. Есть разные традиции, есть разные родословные.
Негромкая “культурность” прозы Андрея Лебедева подчеркивается его автопредисловием, где нарратор предлагает читателю свой вариант литературных и культурных источников семи текстов “Повествователя Дроша”. Добавлю свое скромное наблюдение: Бог, говорящий голосом ведущего детской радиопередачи, беседовал еще с сэлинджеровскими героями, а настойку из пестиков из сарабанды вкупе с отваром из взглядов на тополя вовсю попивают в сочинениях Милорада Павича.
Зондберг. Нугатов. Соколовский. Б. м. и., б. г., 116 стр.
Строгий дендизм этого издания заставляет рецензента эстетически подобраться, сесть прямо, подтянуть живот и сочинить нечто “в этом роде”. Замечу лишь, что книга состоит из трех проз: Ольги Зондберг (“Всенеприметно”), Валерия Нугатова (“Дама и Некто”) и Сергея Соколовского (“Утренние прогулки”).
...потому что “Зондберг — Нугатов — Соколовский” звучит восхитительно. Дает первый звонкий аккорд “зо!” и исчезает с шуршанием в фонетических камышах — “офский......”. Потому что бессолнечный мир этой прозы, нет, потому что черно-белый мир этой прозы. Вот. Как обложка самой книги — черно-белая. Мир строг, потому и авторы серьезны.
Ну, соблаговолите-таки объясниться, милсдарь! О чем это написано? В частности, о Даме, которая уже являлась нашим честным (не шибко) глазам — на рисунках чахоточного британского юноши сто лет назад: обнаженная, в окружении карликов, уродцев, пьеро и арлекинов, она занималась туалетом, листала журнал “Савой”, лениво смотрелась в зеркало. Декадентская Венера. Шубу ей, шубу!
Засасывающее погружение в эту книгу, длившееся несколько дней, после подробного изучения ее на предмет обнаружения сколько-нибудь внятных библиографических, выходных данных, во время которого я постоянно вспоминал, нет-нет, даже не библиофильские кошмары Борхеса, а восхитительный двухтомник Шарля Нодье, выпущенный в самом конце андроповской эпохи в переводе Веры Аркадьевны Мильчиной, в котором много говорилось о подобных изданиях XVI — XVIII веков, в них тоже отсутствовали, намеренно отсутствовали выходные данные и вообще было все не ясно, где и когда что вышло и кем написано, но здесь-то все было ясно по поводу того, кем это написано и как называются сами произведения, так что я вспоминал еще черную толстую книгу, изданную примерно в то же время, что и двухтомник Нодье, там было несколько французских романов, точнее, “новых романов”, и кто-то из этих французов примерно так и писал. Кто? Бютор? Симон? Саррот?
Р. К. Боязнь темноты (письма сумасшедшего). Публикация текстов под редакцией Владимира Токмакова. Художник Александр Карпов. Барнаул, 1999, 40 стр.
В Барнауле издают хорошие книги. “Боязнь темноты” попала мне в руки совершенно случайно. Подзаголовок “Письма сумасшедшего” не обещал ничего хорошего: провинциальный сюр, сдобренный хармсинкой с невероятно назойливым вкусом, чего еще ждать? Слава Богу, полистал.
Авторская (пардон) стратегия этого сочинения весьма любопытна. Некий Р. К., новосибирский художник-дизайнер и поэт, в приступе ревности убивает2 собственную жену и ее любовника. Преступление раскрывают, Р. К. признают невменяемым, в психушке он кончает жизнь самоубийством (весьма заковыристым способом — съев электрическую лампочку). Дневник Р. К. попадает в руки Владимира Токмакова, который перелагает его верлибром. Художник Александр Карпов, некогда знакомый с Р. К., прочитав сочинение Токмакова, сочиняет концептуальный дизайн издания.