Перед нами — не обычная мистификация: Х умер, Y нашел его рукописи и публикует их, Z все это дело оформляет. Отличие в том, что Y переписывает дневниковую прозу Х стихами; он не отказывается от литературного авторства, отстраняя от себя авторство лишь экзистенциальное. Жизнь и искусство разведены по углам, будто боксеры на ринге во время перерыва. Сейчас звякнет гонг, и они опять примутся мутузить друг друга по мордасам. Воспользуемся этим перерывом и спокойно прочтем книгу из Барнаула.
Яков Гордин. Мистики и охранители. Дело о масонском заговоре. СПб., Издательство “Пушкинского фонда”, 1999, 288 cтр.
Александр Пятигорский учит: “История — неотрефлексированная структура сознания”. Может быть, оно и лучше, что неотрефлексированная. Каждая новая эпоха моделирует свою историю; у каждой из них свой Рим, свой Карфаген, своя Французская революция, свой “Новый курс”. Как говорил Мао: “Пусть расцветает сто цветов”. Для человека русской культуры одна из таких вечных моделей — “пушкинское время”: период между 1815 и 1840 годами. Она каждый раз разная — “пушкинская эпоха” — в мемориях князя П. А. Вяземского, в пламенных сочинениях Михаила Гершензона, в суховатой эссеистике Ходасевича, в модернистски обстоятельных трудах Ю. М. Лотмана. Яков Аркадьевич Гордин относится к тем авторам, которые создали свою модель “пушкинского времени”.
Эта модель может показаться сейчас неактуальной; нынче в чести супостаты либо аутсайдеры предыдущей историографии — Фаддей Булгарин, граф Сергей Уваров3, М. Дмитриев и другие. Однако мода на стрижку “под ноль” не исключает возможности существования парикмахерского мастерства; “Хаджи-Мурат” написан тогда, когда “актуальным направлением” был символизм.
Книга Я. А. Гордина посвящена одной довольно запутанной и серьезной политической провокации времен царствования Николая I. Донос князя Андрея Голицына всколыхнул на время петербургскую бюрократию и обозначил линии противостояния различных властных групп, окружавших трон. Читая “Мистиков и охранителей”, ловишь себя на мысли, что не только для либералов, но и для царей было бы лучше, если бы Россия стала конституционной страной с легальными политическими партиями. Тогда бы вся эта (довольно противная и опасная) возня приобрела бы более благородный (и, в сущности, менее деструктивный) характер. И еще: насколько безумные люди властвовали над Россией в первой половине XIX века; тихий сумасшедший, почти отцеубийца Александр I, не перенесший свалившегося на него счастья — быть невольным победителем великого Наполеона, другой сумасшедший — “громкий” и деятельный — Николай I, навсегда напуганный 14 декабря, интригующий против собственных государственных учреждений, создающий параллельные структуры власти, трусливый мачо. И при них мы выиграли несколько войн, захватили Польшу и Кавказ, начали строить железные дороги... Который раз убеждаешься: в этой стране все происходит не благодаря власти, а вопреки.
Алвин Рис, Бринли Рис. Наследие кельтов. Древняя традиция в Ирландии и Уэльсе. Перевод с английского и послесловие Т. А. Михайловой. М., “Энигма”, 1999, 480 стр.
В западной историографической традиции (к ней, конечно, принадлежит и русская) есть несколько книг, ценность которых не уменьшилась (по крайней мере, качественно не уменьшилась) от появления совершенно новых данных: открытия неких источников, “археологических революций”, применения ультрасовременных методик. Их называют обычно “фундаментальными работами”, “классикой жанра”, на них ссылаются без обстоятельного библиографического инструментария: “по мнению Соловьева”, “как писал Стаббс”, “Буркхардт считал, что”, “Моммзен ввел в оборот”, “Хейзинга обратил внимание”. При этом несмотря на сотни, даже тысячи наиновейших работ, на иронические недомолвки специалистов, на общую исчерпанность культурной парадигмы, породившей ту “классику”, именно эти книги рекомендуют неофиту: хочешь изучать русскую историю — начни с Соловьева, английскую — со Стаббса, историю Рима — с Моммзена. “Наследие кельтов” Алвина и Бринли Рисов принадлежит именно к таким книгам.