Прямо из “Шереметьева–2” бешеный МБЧ умчал меня на длинной черной машине в подмосковный монастырь, работающий теперь по международной программе и поэтому переоборудованный в кемпинг… Я понял так.
МБЧ бухнулся на колени на краю обрыва, размашисто стал креститься. Вдаль уходили просторы: рощи, церкви, поля. Переламываясь и выпрямляясь вновь, летела тень облака. МБЧ вскочил, скрылся за мощной стеной, снова выбежал — уже в какой–то полурясе, темной шапочке… А мне как?
Программа христиан–международников (на которую он все же вырвал в Вашингтоне деньгу) называлась с размахом — “Битва Архангела с диаволом”, и МБЧ страстно исполнял обе роли. По программе, которая мне случайно попалась в руки (губы после селедки вытирал), выходило, что монастырь этот под завязку наполнен святыми и грешниками. Но он справлялся один!
Такой истовости в грехе и молитве вряд ли кто–нибудь мог достичь, кроме него! Блистательную свою карьеру в кино он начал с роли пьяницы монаха в знаменитом фильме — и в таком духе и продолжал. То и дело в монастырь приезжали съемочные группы — борьба архангела с дьяволом в одном лице еще снималась, оказывается. В нескольких сериалах одновременно! В основном мы проводили время в бане, не выходя из образа, изгоняя беса, временами принимавшего вполне конкретные соблазнительные формы!
С трудом вспомнив наконец, что у меня есть семья, я добрался до телефона, набрал полузабытый номер. Тишина.
— Алле, — наконец тихий сиплый голос жены.
— Меня тут… похитили в рабство! — сообщил я.
— …В Америке? — как–то безразлично поинтересовалась она.
— Нет… тута!
Молча повесила трубку.
Изгнание дьявола продолжалось. К моему возвращению в парилке оказался толстый человек с нежной кожей, пошедшей розовыми пятнами, похожими на листья клена. МБЧ яростно хлестал его веником и словами:
— Ну ты, сука! Подмял под себя все средства печати! А вот, — он кивнул на меня, — гений подыхает с голоду!
На подыхающего с голоду я мало походил — скорей от чего–то другого… Но МБЧ продолжал страстно хлестать магната:
— Вот тебе!!
Толстяк наконец рухнул в предбаннике, и мы остались с глазу на глаз.
— Что ты все — МБЧ, МБЧ! — Он не унимался. — Маратом меня зови! Мои родители–революционеры не знали, что их сын ренегатом будет!
Зарыдал. Революционную страстность он, однако, от них унаследовал.
Изгнав магната, он исхлестал себя веником до крови, потом орал на меня, я на него. Полусожрали друг друга и слегка затихли, заночевали в предбаннике. Впрочем, ночевали мы тут с той самой ночи, как появились. Полностью очистились!
Ночью я проснулся от вопля.
— Батьку! Слышишь ли меня? — вопил МБЧ, стоя на коленях, как Остап Бульба перед четвертованием.
— …Слышу, сынку! — вдруг донеслось откуда–то.
И его, значит, слышит? Я был потрясен.
Утром как ни в чем не бывало приехал отвергнутый нами информационный магнат, привез выпивку, закуску, посуду. Тарелки были платиновые, рюмки золотые. Бабы, которые появились ближе к вечеру, были фарфоровые.
Заснул я головой на подоконнике. Чутко проснулся. Обрыва за монастырем не было видно. Восход был — кровь с молоком. МБЧ на коленях быстро бежал за бабой с ведрами и почти догонял.
— Нет, — понял я. — Так писать, чтобы так жить, я не смогу.
Стал одеваться.
С замиранием сердца вошел в дом. Брякает на кухне… Слава богу! Ноги мои от счастья подкосились: жена мирно пила чай — на меня, естественно, слегка дулась.
— Возьми ватрушку, — указывая пальчиком, сказала она.
АД
Однажды гуляли с ней в любимой нашей роще. Осень была, листья спрессовались уже, пачками пружинили под ногами. Перепрыгнув канаву, пошли по улице серых облезлых дач.
— Эх, хорошо бы нам здесь дачку получить! — Она вздохнула. — Тогда бы мы Настю могли на лето забирать! На воздух бабка отпустит ее, точно! — Для убедительности она кивала маленькой расчесанной на прямой пробор головкой. — Точ–чно!
На самом облезлом домике синела вывеска “Дачный трест”.
— А что? Зайдем, может? — расхрабрился я.
Выпихивая друг друга вперед, прошли через коридор к драной двери: “Директор треста Скубенная Е. Х.”.