— Опять твои любимые креветки? — с легким упреком говорит.
— Ну почему сразу — “любимые”? Мы просто дружим!
— Мама!.. Ты опять? — Дочуркин бас из комнаты.
Да, умеет Кир вовремя появиться! Впрочем, ты же сам его зазвал — сегодня по крайней мере… а у нас — каждый день “сегодня”!
— Ну… как дела? — спрашиваю бодро.
— Должен, к сожалению, тебя огорчить.
Ну огорчай, раз должен. Давай!
— Статья, которую ты для нас сделал, нам не подошла!
Не подошла?.. Вот и хорошо. Так оно и задумано. Еще один способ моего унижения: заказывает мне статьи на острые политические темы, которые при здравом уме и даже остатках совести написать невозможно. Однако — пишутся и жадно читаются. Когда добро бьет зло — это прекрасно. Когда зло бьет добро — это ужасно, но естественно. Но когда зло бьет зло с помощью возвышенной и благородной правды — это невыносимо. Но именно это почему–то сейчас высшим классом журналистики считают. Вот где самые благородные сейчас пасутся, и Кир — из первых. Имя сделал себе. Нет, никогда мне не набрать столько бесстыдства, чтоб сделаться таким благородным, как он!.. А он что думал — у меня получится? Не такой я человек! А он — пусть гордится! Все–таки друг.
— Я… боюсь! — признался Киру.
Для него это признание — чистый елей. А сказать, что гораздо раньше испуга отвращение меня охватывает, — это неблагородно. Благородно — как он! Поэтому и в мэрии сейчас работает, ведает Словом. Тем, что правители с городом говорят.
Недавно козырек над входом в метро обвалился — пять тонн бетона. Нескольких убило, многих изувечило. Что сказать? Начальство смотрит на Кира, и он выдает: “Разрушишь церковь — пожнешь кровь!”
В том смысле, что не надо было разрушать церковь и строить метро… Будто сам он этим метро сто раз не пользовался!.. Церковь на этом месте ему подай, благородному. А так — кровь! Немножко не ясно, правда, почему абсолютно случайные люди должны отвечать — жизнью своей — за чей–то грех? Но — звучит благородно: “Разрушишь церковь — пожнешь кровь!” На Бога, безответного, групповое убийство повесили, перемешали его с некачественным цементом, что пошел на козырек. Но — все благородно. Кир сказал. И начальство — благородное, которое это озвучило: Бога чтит! А кровь — за грехи коммунистов. Непонятно, правда, кто выбрал жертв… Да, никогда мне не набрать столько бесстыдства, чтобы сделаться таким благородным, как он! Ужас победы.
— Что с тобой? — спрашивает Кир.
— А что такое со мной? Ну да, — покрылся немножко коростой забвения и лишаем корысти. Но мне нравится.
— Ты думал, что с рейтингом твоим?
— Да моим рейтингом можно орехи колоть! Недавно кореец Е приезжал, который в Вашингтоне нас привечал... Две строки мои перевел на корейский. Ай плохо?
— С тобой трудно разговаривать!
Я подтвердил не без гордости:
— Да уж, нелегко.
Тем более — есть основания собой гордиться! Взлетел я все же на Букве! А на чем еще, собственно, мог я взлететь? Никаких других шансов не оставил я Богу, читай — судьбе, читай — себе. Только лишь Букву оставил! И взлетел.
Однажды сидел на чердаке, в мастерской моего друга, художника Зуя, читал ему мои “минимы”. Вдруг он, даже не дослушав “минимы”, лихорадочно вскакивает, начинает все убирать со стола.
— Ты чего? — обиделся я. — Хотя бы “миниму” дослушал!
— А ты не врубаешься? — Зуй говорит. — Лифт грохнул. Заказчики идут!
— Ну и что? — выдал ему одну из “миним”. — Водка же прозрачная. И стаканы прозрачные. Никто и не увидит, что мы пьем!
Зуй поглядел на меня изумленно:
— А ведь ты прав!
И буквально через месяц — я уже и забыл об этом — звонит Зуй:
— Принимай гонорар!
Глянул я в оконце — и обомлел: приехали мои буквы! Огромные! Никогда еще их такими не видал! Огромный белый трейлер–холодильник разворачивается, буквально перегораживая весь двор, и на нем — мои Буквы: “ВОДКА „ПРОЗРАЧНАЯ”, И СТАКАНЫ ПРОЗРАЧНЫЕ. НИКТО И НЕ УВИДИТ, ЧТО МЫ ПЬЕМ”.
Метров десять в длину занимают — весь белый борт! Вот это да! Ай да буквочки мои!
— Два ящика выдадут тебе. Ну давай, думай дальше. Вся твоя! — Зуй трубку бросил.
Вот это здорово! Как же я два ящика доташшу?!