Я глянул на Кира. Рассказал он, что ли, им, как Бог послал мне мешок цемента — починить дверь к приезду дочери?
— Вот, — Кир торжественно на меня указал, — первый, кто крестился в этом храме у нас. И первый, на кого тут сошло Божье благословение — дуновение в лоб!
И тут сразу вспомнил я с ужасом, что Божье дуновение в лоб было вовсе не после храма, а после тюрьмы. И чубатого тут же узнал! Тот радостно замахал мне, порывался встать, но МБЧ осадил его взглядом. Крепко задумавшись, шеф смотрел на меня, потом — на Кира.
— А что делать? — обиженно проговорил Кир. — Вы сами знаете, что известный вам телемагнат всю элиту перекупает прямо в воздухе! Спасибо, хоть этого провез!
Я не сказал бы, что это лестно. Из неперекупленной элиты — только я? А почему не перекупили?
— Ну все! Работаем! — МБЧ, шлепнув по столу ладошкой, выбежал.
— Это ты зря, — подошел я к Киру, — рассказал про цемент–то! Может, он там случайно оказался. На лестнице–то? Наверняка!
— Но должен был я хоть что–то про тебя рассказать!
Иначе кому ты нужен? — такое продолжение легко читалось. Кир явно был оскорблен недовольством начальства, да еще и моими придирками!
Да, скумекал я. Вот они чем занимаются! Ну и контора тут! Чтоб Ездунов, хозяин края, не мог мешок цемента найти? Не это их цель. Взять быка за рога, Бога за бока — вот их задача!
И Жоз полностью подтвердил мне это! Я нашел его в кочегарке, за горами угля — он сидел перед потухшим котлом на сломанном стуле, олицетворяя собой недовольный народ.
— Делают что хотят! — страстно проговорил он, пыхтя папироской. — И раньше тут этим же занимались, хотя за оградою под атеистов косили! “Самого” доят! Церкви якобы реставрируют. Хошь, покажу?
Стул его свалился — так резко он вскочил. Мы с треском стали карабкаться по заросшим склонам, через заросли “ежевики цепкой”, “бересклета навязчивого” (так гласили таблички), “самшита тяжелого”. Выбрались, вытряхивая колючую шелуху из–за ворота и карманов на широкую бетонную площадку. Притулившись сбоку к ней, скромно стояли мешки цемента.
— Вот она, “церковь”! Понял, нет? — проговорил Жоз яростно. — Виллы их!
Из угла площадки, как три кобры, упруго торчали три кабеля разных расцветок.
— Энергия, вода, канализация — все подведено! На это и работаем!
— А я… что же делаю здесь?
— Ты? — Жоз как бы впервые увидел меня, цепко оглядел, оценивая. Народ–то, конечно, народ… но и народ тут не очень простой. — Пристяжным пойдешь!
— К… кому?
— А кто больше сена кинет. Ну, не тебе, ясное дело!
— А.
После такого урока политграмоты нужно было проветриться. Я спустился с горы мимо пятнистого омоновца, который глянул, как я выхожу, явно косо, но не решился остановить.
Пошел по набережной, ловя ветерок. Да–а–а, изменилось все! Вот ограда, за ней раньше был молодежный международный “Спутник”, из–за которого я, собственно, здесь и появился. Жизнь тут бурлила, как лава! Какие были танцы!.. Полное запустение! Двинулся дальше… Прежде вся набережная была занята огромными общественными столовыми, на которых обязательно висел плакат вроде такого: “Здесь проходят практику ученицы Сумского кулинарного училища”, и крепкие молодые девчата сновали в белых халатах на голое тело. Теперь тут были сплошь частные закусочные, нависающие бетонными полукругами над пляжем. Все уже — семейные: мать — тучная горянка–повар, сын–красавец хозяин, невестка–официантка. И блюда стали национальные — айран, хычын. Да, частная семейная инициатива сплоченной нации побеждает все!
Я долго патриотично шел согласно указателям на “Казачий рынок”, но и там были лишь горцы и горянки.
На обратном пути, приустав, я присел в таком маленьком национальном кафе на легкий пластмассовый стул. Заказал усатой хозяйке хычын с картошкой и стал ждать. У раздачи сидела тоненькая задумчивая девочка с черной косой. На бетонный барьер, поднимающийся над пляжем, забралась мощная баба в купальнике, вся красная, слегка шелушащаяся от загара. На ее руке я с удивлением увидел повязку с надписью “Контроль”. Она зорко оглядела посетителей, потом, повернувшись к хозяйке, рявкнула:
— Вы почему родную дочь не кормите?
Девочка с косой грустно улыбнулась.