Когда я скромно сел, на меня демонстративно не смотрели. Наказывали? Видимо, напортачил что–то во сне?.. Точно!
— Ну как наши дела, Сергей Васильич? — Даже не глядя в мою сторону, МБЧ обращался только к Ездунову. — Что–нибудь есть?
Своего друга Жоза утром, протрезвев, сюда не позвал! Хитер!
— Так нет же! — с отчаянием произнес Ездунов. — Ночью, правда, на “тягуне”, на склоне, оторвалась от состава цистерна с цементом, к нам пошла… но на вираже с обрыва на…вернулась. Оттуда ее не вытянешь!
Все вдруг поглядели на меня. Все–таки я, видимо, Федор Гладков, автор романа “Цемент”. Нет, помню, там есть одна хорошая сцена, как Глеб, вернувшись из армии, пытается овладеть своей женой. Но про цемент ничего не помню… а про уголь там точно нет!
— Не слушайте вы их! — почему–то перейдя со мною на “вы”, звонко выкрикнул Кир. — Мы тут за духовное возрождение боремся! Духовное — и только!
— Ну, духовное, ясно дело… но с наполнением, — смущенно произнес Ездунов.
— Так если ты готов… — МБЧ радостно глянул на меня.
— К чему?
— Ну, духовно возрождаться. Сам–то ты хочешь?
— …Да.
— И когда думаешь?
— Как это можно знать? — спросил я.
На это МБЧ нетерпеливо махнул ладошкой:
— Херня! Петро, у тебя все готово?
Чубатый Петро, мой давний друг по застенку, ретиво вскочил:
— Все готово, Марат Иваныч! — Он нырнул по локоть в свой пузатый портфель и вдруг выхватил оттуда… какую–то портянку и гордо продемонстрировал. Ужас поднимался почему–то снизу вверх и достиг лица. Оно как–то одеревенело… Полотенце! То самое, которым мне умелец Гера–уголовничек делал “компресс”, после чего меня долго было не узнать. Но зато потом было Дуновение… Универсальный метод? Я глядел на короткое вафельное полотно… даже выпуклости моего лица сохранились! Стереоплащаница.
— Это теперь главный имиджмейкер тут… Работайте! — МБЧ деловито вышел.
Петро подошел ко мне с некоторым стеснением и одновременно — гонором.
— Вам, наверное, не нравится, что это мы, опять мы, всюду мы… Но если серьезно глянуть, то кто ж еще?! — Он поднял полотенце. — У нас же хранится все! Где–нибудь еще, вы думаете, сохранилось бы это, да еще в таком состоянии? — Держа за кончик, он слегка повертел изделие, демонстрируя выпуклости. — Даже сам Сахаров признавал, — с гордостью добавил он, — что наша организация — наименее коррумпированная. А информации у нас уж побольше, чем у прочих! Так что кому же, как не нам? — Он умолк, все еще слегка обиженный. Возле нас сгрудились участники совещания. Вот — два приятных молодых интеллигентных бородатых лица. Вселяют буквально надежду!
— Мы восхищаемся вами!
— А… кто вы? — смущенный таким успехом, спросил я.
Познакомились. Степан Шварц и Иван Шац, умы из Костромы. Стали рассказывать, как еще в самое темное время, в гнусном–прегнусном НИИ, под тайным покровительством академика Мамкина ночами работали над тем, что строжайше марксизм запрещал, — соединяли духовное с материальным. Тогда им, ясное дело, не дали развернуться. Теперь тоже, и материальное обеспечение уже не то, и к духовному интерес у населения угас, но они упорно продолжают работу, даже в этих скромных условиях проводят опыты, и кое–чего уже удалось добиться. Во–первых, вывести в колбе ушастую змею–козюльку, почему–то на редкость ядовитую (видимо, тяжкое наследие ВПК), а также воспитать плеяду говорящих ежиков, которые непрерывно молотят всякую чушь. Но… опыты продолжаются.
Искренне поздравил их.
— Разрешите… с вами сфотографироваться? — произнес Степан Шварц.
— Ну зачем же, — проговорил я, — у меня все, собственно, в прошлом…
— За нами будущее! — шепнул мне Шац.
— Ну… пожалуйста. — Я приосанился.
— Только у нас просьба…
— Да.
— Не могли бы вы… в этом быть? — Иван кивнул на повязку в руках Петра.
— …В этом? — Я вздохнул.
Так вот их, оказывается, что волнует! Не лично я, а моя “ролевая функция” — так, кажется, это называют? Но ради них, молодых романтиков, на все пойду.
— Ладно, давайте… Только, наверное, можно не мочить? — спохватился я.