— Идеалы прежние! — рявкнул Чашечкин.
Вышли из лифта. Светлая восьмиугольная площадка. Сверканье моря с трех сторон. С потолка свисали два коленчатых перископа.
— Сми–рня! — скомандовал дежурный. Все встали за пультами. — Вахтенный офицер Рубанцук! Вахта идет по графику. Цель нарабатывается.
— Вольно. Хотите глянуть? — Чашечкин кивнул мне на перископ.
У Петра пот выступил градом. Полотенце уже насквозь промокло. Гуляет Чашечкин — похоже, недолюбливает за что–то Петра.
— Куда… глянуть? — неуверенно спросил я.
— А хоть к себе домой! — лихо произнес командир.
— Как?
— А так. — Он кивнул на глазные резиновые присоски перископа. — Берешь и смотришь! Через спутник — любая площадка на ладони!
— А можно тогда — на дачу? Комары! Деревенька под Петербургом. Песчаная улица, дом шесть.
— Рубанцук!
— Е! — откликнулся Рубанцук, прилип скулами к присоскам перископа, как на флейте, поиграл кнопками. — Е! — отлип с легким шелестом и почему–то с изумлением уставился на меня: — …То ваша жинка?
— Что там? — Я кинулся к перископу. Рубанцук продолжал изумленно смотреть на меня. Я прилип к окулярам… Нет… Все ничего вроде… Ничего.
Я увидал нашу дачу и жену с дочкой. Окруженные радужным, чуть размытым силуэтом–повтором, они стояли на высоком подоконнике и мыли окна. Из таза шел пар. Да–а–а. Видно, холодно у них! При этом они о чем–то спорили — у дочки даже ноздри побелели. Что ж такое?!. Ну вот, улыбаются… Слава богу!
Я отлип от потных присосок, вздохнул, выпрямился. Слеза, что ли, жжет щеку? Торопливо утерся. И снова — пока не переключили — припал к окулярам.
О! Новое дело! У сосны, ниже подоконника, стоит какой–то маленький коренастый мужчина и спрашивает у жены что–то трудное, судя по тому, как напряженно она морщится, сосредоточиваясь. Вот, улыбнулась! Поняла? Что именно, интересно? Радостно закивала. Мужик повернулся в профиль, и хотя профиля у него почти не оказалось, я мгновенно узнал его — именно как раз по этому! Кореец Е, который в Вашингтоне конгресс возглавлял, а потом однажды сюда приезжал, перевел две строки из моих сочинений на корейский. Меня ищет! Неужели эта дура не понимает? — заерзал, но от присосок не отлип. Пусть хоть неполная информация, но будет… Меня ищет! А эта никак не может ничего объяснить ему, крутит красными от воды ладошками, выгибает их, показывает куда–то за угол хибары. Что там?.. Да–а, крупно повезло мне!
Весь извертелся, и почесуха мной овладела, но даже не почесаться — за трубу руками держусь.
Кореец за угол ушел!.. Нет, это невозможно!
Отлип, стал чесаться, потом на Чашечкина взглянул.
— А со звуком нельзя?
— Не… со звуком нам ни к чему! — Командир как–то странно раскраснелся, покачивался и немного икал. Успел, похоже, выпить, пока я так страстно глядел в пространство.
— Вижу цель! — вдруг гаркнул Рубанцук, прильнувший к соседнему перископу.
“Цель”?! Это что — “цель”? Я снова согнулся к присоскам, сдвинув даже самого командира. Тот — чувствую его плечо! — прильнул к соседнему, оттеснив Рубанцука.
И за стеклышками уже — ни корейца, ни дачи!
Серая стальная граница неба и моря, и на ней — длинный приплюснутый силуэт танкера.
— Товсь! — отрывистая команда каперанга.
За пультами защелкали тумблерами, завыли какие–то движки… На картинку опустилась цепочка из крестиков — самый большой крест наползал на танкер.
— Пли!
Прошла секунда — может быть, все это не правда? — и вдруг точно на крестике, на середине танкера, вспыхнуло пламя и поднялся дымок.
— Цель поражена!
Как жестяная мишень в тире, корабль стал переламываться, задирая нос и корму и проваливаясь серединой.
Я отлип от присосок, желая глянуть в глаза Чашечкину или Рубанцуку, но им было не до меня: они радостно глядели в глаза друг другу! Все, что досталось мне, — это не очень уверенный взгляд Петра.
— Знал бы ты, чью нефть они возят! — воскликнул Петр.
— Чью?!
Петр открыл рот… потом захлопнул. Понял, что, даже узнав, “чья нефть”, я не успокоюсь.
— Ну… все?..
— Э! Это куда ты? — Петр, догнав меня у лифта, ухватил за плечо.