— Мы хотим вспомнить о том, — заговорил он проникновенно, — о чем сейчас не принято вспоминать, — о доброте, порядочности, сострадании…
— Почему же? — чуть было я не вставил. — Все только об этом и говорят!
Но плавную речь Кира нельзя было перебить: из тридцати отведенных нам минут двадцать девять с четвертью говорил он, причем об особой необходимости именно в наши дни порядочности, сострадания, терпения и взаимопонимания, — мне не дал и слова сказать, хотя и упомянул меня вначале. Думаю, нормальные люди, которые это слушали, поняли, какое отношение к состраданию имеет он! Не умолкая ни на секунду, он говорил, какие гуманитарные программы он внедрил бы, если бы ему дали такую возможность: центр изнасилований, дискотека с госпитализацией, шоу инвалидов. В самом конце уже, сообразив, что как–то глупо выгляжу, я открыл рот, чтобы как–то уравновесить поток прекрасного, но успел только произнести: э–э–э — и был тут же перебит поборником справедливости, который в оставшуюся минуту говорил о сострадании к одиноким детям, одиноким матерям, старикам–ветеранам… Финиш! Соня подняла скрещенные руки! Да, хорошая вышла передача о доброте, сострадании и взаимопонимании особенно. Все, думаю, поняли. Я встал, посмотрел на взъерошенного, раскрасневшегося Кира. Молодец. Битва добра с добром закончилась со счетом тридцать — ноль в пользу добра же!
— Пусть наконец услышат! — проговорил Кир. — А тебе что — сказать было нечего?
Тут — нечего. И слава богу! Сказала бы — не так выразительно получилось. А так поняли все! Самая гнусная ложь — это та, которая состоит целиком из правды, которую Кир тут выложил, раздавив меня. Все удачно!
— Выйдем через главный вход! — горделиво произнес Кир. — Пусть теперь видят!
Но никто так и не увидел. Мраморная “купеческая” лестница была фактически пуста.
— Финансирование практически прервано! — гордо сказала Соня.
Ничего, скоро наладится, скоро правда всем понадобится: дорогой товар.
Кир шел почему–то с обиженным лицом. Что еще, интересно, надо ему? Комплимент? Запросто.
— Про доброту это ты правильно подметил. Доброта нынче во как нужна!
— Да. — Кир, так и не удовлетворенный, кинул на меня злобный взгляд. — Особенно это странно от тебя слышать!
— Пач–чему?!
— Читал я твои обои! — Кир кивнул на рулон.
Я заметался по площадке. Читал? Куда бы спрятать? Под рубаху?
Кир демонстративно ушел вниз. Я, чтоб дать ему продемонстрировать это, задержался.
— Ну что же ты? — с отчаянием сказала Соня. — Я с таким трудом пробивала тебя! Все были против! А ты хотя бы слово вякнул.
— О чем? Все же было.
— Ну… о дружбе, например. О верности. О любви, которая выдерживает все испытания… Ты что же — не веришь в это?!
— Не–а.
— Я тоже, если честно, не верю! — тесно прижавшись ко мне, жарко шепнула Соня.
Мы прошли через пустой холл, как пророки через пустыню, оказались на крыльце. Вот тут–то нас как раз ждали — особенно почему–то меня.
— Беру, Петро! — рявкнули сразу два крепыша в душных черных костюмах, схватив меня под руки. Меня–то за что? Я же ни–че–го не сказал!.. Это меня и выдало? Раскусили? — Беру, Петро! — поволокли меня под руки к машине.
— Я бы тебе помог! — Кир бежал рядом. — Но совсем не представляю, как это делать. Ты же знаешь — я непрактичный человек!
Непрактичность, доходящая до хамства.
Орлы впихнули меня в машину — сами корректно остались.
Петро, друг! Но держался суховато.
— Где ты шляешься?
— Да тут по радио не выступал, в знак протеста.
— Радио давно отключено — пора бы это знать! — вздохнул устало — мол, всем приходится заниматься. — У нас куча дел!
— Куча как–то не вдохновляет.
— Ты бы лучше там, где надо, разговаривал!
— А где?
— “Песнь о вещем Олеге” помнишь?
— А.
— Едем опознавать кости.
— А.
— Все “а” да “а”! Лучше б сам написал что–нибудь подобное!