— Ну зачем же? Уже ведь есть.
— Можно вообще пробудить в тебе что–то человеческое?! — вспылил Петр.
— Сложно будет! — вздохнул я.
— Тормози! — сказал Петр.
У небольшого раскопанного холма стояла аккуратная толпа. Сверкали телекамеры.
— Можешь хотя бы слезу пустить? Истлела уже Буква твоя, кем–то зверски убитая, — и мы знаем кем! Ну, будет слеза?! — рявкнул Петр, уже заметно зверея.
— Ну… как выдаст глаз, — сказал я скромно.
Мы пошли к толпе. Толпа расступилась, зажужжали камеры.
В свежей, черной выкопанной земле желтели лошадиные кости.
— Вот… Один юннат случайно нашел, — проговорил Петр.
Знаем мы этого юнната.
— Всем отойти от скелета! — скомандовал Петр. Мягко подтолкнул меня: — Иди!
Я пошел к скелету. Что они сделали с Буквой, сволочи? Череп лежал с краю, нижняя челюсть отскочила в сторону.
— Пошла слеза! — крикнул Петр.
…Что они сделали с Буквой, сволочи?! Я присел на корточки — и чуть не захохотал. То не Буква! То какая–то старая кобыла! Я тоже юннатом был, и в ночное ездил, и знаю хорошо: у молодой лошади зубы круглые. А треугольными они становятся лишь в глубокой старости, как у этой. Недоработали ребята. Но ликование свое не стал выдавать — все же у вещего Олега другая задача.
Тут из черепа полезла козюлька, шевеля ушками. Э–э! Буква фальшивая, а козюлька настоящая? Нет! Я отпрыгнул. Такой ымыдж мне ни к чему!
Тут, грязно матерясь, выбежал ежик, схватил козюльку за тулово и, громко хрумкая, съел. Привет от Шаца и от Шварца? Я вытер холодный пот. Чуть не погиб, а главное — зазря! Мы, конечно, любим классику, но не настолько же!
— Что — и это тебя не трогает? — процедил Петр.
— Не–а. — Я зевнул. Тоже вариант памятника! Со змеей на ноге, возле скелета лошади. Новый медный всадник без головы.
— А еще нас называют бесчувственными! — произнес Петр.
— Ну так я пошел? — Я сделал шаг.
Петя швырнул меня к машине:
— Сидеть! — Распахнул дверку. Я покорно сел. — Я из тебя сделаю человека! Люди молиться на тебя будут! — с угрозой произнес он.
Машина поехала. И тут мой имиджмейкер окончательно меня потряс.
— Тебе Гера велел кланяться! — прошептал он. — Сказал: если у тебя что получится, то остальное — его забота!
— Да он уже обо мне заботился. А вы с ним теперь?
— Да, человек он не простой судьбы, — проговорил Петя мужественно. — Но не то, что эти суки! Он за народ! Эти сволочи фальшивую кость тебе подсунули, а Букву загнали за триста тысяч баксов!
— Кому?
— Это мы уже знаем!
Я был потрясен: сделали меня дураком, к тому же еще и вещим!
— А козюлька–то настоящая была?
— Козюлька–то настоящая! На это они денег не жалеют! То есть ты был бы сейчас труп!
— Что–то я не заметил, чтоб ты мне помог!
— Нет уж! Пусть они думают, что я на них пашу! — зловеще усмехнулся Петр.
Да, доказательство было бы убедительное. Если бы не Шварц. А может, это природный ежик? Нет, он же явственно матерился.
— Ну так ты с нами или нет?
— Прям глаза разбегаются! — сказал я.
— Тебе этого, — назад указал большим пальцем, — мало еще?
— Нет. Этого мне много. Чувствую некоторую слабость.
— Не время сейчас слабость чувствовать! На карту поставлено все.
На какую карту–то?
— Сейчас кореец будет дождь вызывать, — сказал я.
— Корейца мы взяли, слава богу. Сидит. А мы сами вообще можем что–либо или нет?
— …В каком смысле?
— А хоть бы в каком!
— На стадион я не пойду больше.
— Пойдешь! Если дождь сделаешь — Гера озолотит тебя. До самого верха с ним дойдете!
— Туда? — Я показал пальцем в небо.
— …Может, и туда, — прошептал он. — Останови!
Машина остановилась, и те же крепкие хлопцы впихнули в машину Жоза, почему–то с разбитой мордой. Да, имиджмейкеры трудятся не покладая рук.
— Вот еще один непонятливый, — проговорил Петр. — С вами добром пытаешься, а получается кровь. Ведь святое дело делаем! Общее!